[ #hyunbin ] Come hold my breath and cross my heart I won’t come back and steal your guard © RY X “Yayaya” Ссора выходит отвратительная, по-честному. Чанбин хлопает дверью громко, фотография в стекле грохается со стены на пол, он слышит это уже из подъезда. Наверное, отец в бешенстве, и, наверное, мать проревёт всю ночь. В слепом отчаянии безжалостно колотя колёсиками чемодана на ступеням, Чанбин набирает номер – и тихо выругивается, когда трубку снимают после первого звонка. – Мы договорились не делать всё ещё сложнее. Хёнджин звучит устало. Может быть, дело в рабочих дедлайнах, или в моральном напряжении, или в том, что Чанбин нагло вторгается в его личное пространство. – Несколько дней, Джинни, прошу тебя. Крещу сердце, вот тебе моя клятва – Чанбин не говорит, но это слышно, и, наверное, Хёнджин верит ему по привычке. Хван давно опередил моральный возраст Чанбина, его ничего не держит дома или в семье, ему ничего не нужно от кровных родственников. Он смотрит на Чанбина свысока и немного с жалостью, и за это Чанбин готов его убить. – Неделя, – бросает в трубку Хван, но это неважно, потому что Чанбин уже садится в такси, его ответ не важен, потому что у него перед Чанбином должок. Это взаимно, они оба задолжали друг другу пятикратный внешний долг США. Давно сбились со счёта, если откровенно. Неделя января превращается в февраль, потом в весну, и когда апрель заканчивается, в духоте тихой спальни Чанбин признаётся себе, что никуда не собирается. Хван заставляет его искать квартиру и ездит на объекты, но Чанбину всё не так: здесь нет твоей поганой рожи, хочется сказать Хвану, спасибо за помощь, но мне и у тебя хорошо. Чемодан осуждающе стоит в прихожей, и Хван возвращает его туда каждый раз, когда Чанбин убирает. Надо выкинуть его нахер, думает Со. Срывы случаются несколько раз в месяц, когда обычный колючий вечер под тусклым светом единственной лампы становится жидким огнём, текущим по ценам стонами и касаниями. Потом Хёнджин уходит в студию, грохнув дверью, и не разговаривает с Чанбином несколько дней. Ну и дурак, думает тот, оккупируя кровать. Кто был инициатором, как-то стирается из памяти, не хочется быть униженной мишенью для колких насмешек. Джисон как-то спрашивает, встречаются ли они, и Чанбин долго крепится, чтобы не заржать – потому что смех выйдет нервным и подтянет рефлексию. Иногда в тишине ночи Хёнджин тихо шепчет о том, что обижен, что ему больно, и его слёзы касаются плеч Чанбина, и Чанбин трусливо притворяется, что спит. Иногда Чанбин орёт, что мог бы тратить свою юность на того, кто не будет гоустить его по любому поводу, и Хван так и делает – и не выходит из своей студии целый день. Они так много раз расставались, так часто пропадали, что доверие похоже на кинцуги, где вместо золота – грязь. Лето скользит по Сеулу зелёной бахромой. Канва жёлтых листьев наползает из-за горизонта, когда Чанбин встречает Джису. Она хороша, её талия лежит в ладонях правильно и надёжно, словно для этого и была создана. Она целуется… ну, хорошо, наверное. У неё прекрасная фигура и тёплая речь, и горячий взгляд, и Чанбин… …Совершенно ничего не чувствует. Зато Хван чувствует её парфюм, когда Чанбин возвращается домой. Его лицо кривится в отвращении, чемодан Со с грохотом падает между ними, дверь в студию хлопает громче обычного. Полночи спустя Чанбин крепко держит его запястья, рычит в лицо и не позволяет двигаться. Слава богам, что Хёнджин такая сволочь, думает он, сметая его ментальные стены, его не жалко распластать и уничтожить, его не жалко гнуть, пока не сломается. Хёнджин не противится, наверное, впервые, и слушает, слушает, слушает, и утром не убегает в ванную первым, и не требует ехать смотреть очередную квартиру, и пускает в свою студию. Чанбин блокирует номер матери и запихивает свой чемодан на верхнюю полку. Там пусть и лежит. ~