Intro. І. Искусствоведы – это неудавшиеся художники. Они видят недостатки, но сами не смогли бы от них избавиться. (Анри Матисс). Рецензенты, за редким исключением, — это крайне глупая и злобная порода. Как обанкротившийся вор в отчаянии становится ловцом воров, так и неудачливый писатель становится критиком. (Перси Биш Шелли) Театральные критики должны быть подобны медицинским змеям — яда ровно для лечения, но не ради убийства. (Фаина Раневская) Главная проблема цитат в интернете в том, что люди безоговорочно верят в их подлинность. (В. И. Ленин) Установить, кто исходно был автором избитой сентенции о сущности души критика, за величиной культурного слоя (выше приведена только небольшая часть цитат, которые можно найти по теме в открытом доступе), уже не представляется возможным, однако ясно, что речь не об удачном bon mot, а скорее о принятом в определённом кругу отношении к непрошеным комментаторам, если не об общепринятой истине, которую если надо объяснять, то объяснять не надо. «Что такое лошадь — известно всем, и писать статью для этого не требуется». При этом нельзя сказать, что означенные комментаторы такого отношения совсем не заслужили — скорее даже наоборот. Принимая во внимание сказанное, сама идея писать рецензии (литературные, театральные, кинообзоры и проч.), да ещё и на постоянной основе есть уже идея человека отчаянного и отчаявшегося, которому в каком-то смысла терять нечего. Единственным (слабым, но оно лучше чем ничего) способом защиты становится контрудар через как бы попытку создания собственного самостоятельного произведения. — Это какого же? И к какому литературному жанру прикажете его относить? — Да вот, изволите ли видеть, у Лема… — Ааааа, вот оно что. То есть вы в придачу к и без того чрезвычайно нужному ценному мнению хотите объявить все, что будете комментировать, несуществующим? — Так ведь человек есть мера существованию существующих и несущестованию несуществу… если повезло, далее следует благодушное хмыканье и оставление болезного в мире его чувственных идей, если не повезло — к оратору подходят с четырех сторон, после чего ему в лучшем случае (тоже «повезло») остаётся вытряхивать снег из всех негерметично закрытых участков своего уличного термоскафандра Выждав для верности достаточное время, отряхнувшись (и оглянувшись), потенциальный автор критической колонки продолжает уже полушёпотом: — Так ведь я это… Личное мнение просто хочу… Зрительское… Без всякой личной ангажированности, кто мне деньги-то платить будет… — Ой, да за деньги-то как раз не беда. Беда, когда за так. А Вы, случайно, рассказы раньше писать не пытались? здесь таинственный человек с улицы втягивает голову в плечи и понуро уходит Итак, оправданий тут быть никаких не может, и самое мудрое, что может тут сделать автор этих строк — это хотя бы не лгать самой себе. Если литературный критик — это неудавшийся писатель, а театральный — неудавшийся актёр или драматург, то кинокритик — это неудавшийся режиссёр, неудавшийся сценарист, изредка неудавшийся оператор, а то и всё это сразу и вместе взятое. Единственный вопрос, а можно ли называть неудавшимся режиссёром человека, который в принципе никогда за свою жизнь не имел отношения к кино, даже в виде статиста на съёмочной площадке? Вопрос риторический. Скорее перед Вами, дорогой читатель, записки несостоявшегося режиссёра. Вдвойне точно такое представление, потому что шансы когда-либо это изменить для автора уже практически близятся к нулю. Слишком много магистральных выборов сделано (или пропущено), слишком сильное влияние они будут оказывать на протяжении остальной части жизни. Хорошо это или плохо? Не знаю. Знаю точно, что если бы у человека, как у кошки, было девять жизней, одну из них я бы без колебаний отдала кино. Но жизнь у человека всего одна. На этой оптимистически-философской ноте закончим, и, помолясь, двинемся дальше, сделав своим девизом слова Александра Васильевича Суворова: «Нѣтъ ничего страшнѣе отчаянныхъ».