Так, я дочитал наконец воспоминания Паустовского «Повесть о жизни», впечатлен и периодически буду делиться впечатлениями (у меня десятки экранов заметок). Чтение заняло несколько месяцев параллельно с другими книжками, и ощущение финиша напомнило, как я когда-то досмотрел с самого начала все сезоны «Секретных материалов». Чем коварны электронные книги — не всегда понятен их объем; я начал читать и вскоре с недоумением заметил, что первый процент книги тянется уже двадцать страниц. Решил проверить — да, это шесть повестей в одной книге, больше двух тысяч страниц. Книжки страшно увлекательные и местами крайне остросюжетные (сцена с бронепоездом Махно — одна из самых жутких, что я читал, невозможно забыть, даже если хочется). Паустовский рассказывает чуть ли не про всех литераторов и деятелей начала века, постоянно меняет экзотические локации и регулярно оказывается по разным причинам на волосок от смерти. Много грустного, много смешного и очень-очень много любопытных фактов, невероятных историй и других интересностей. Ну и, наконец, не просто так Паустовского любили включать в школьные диктанты. Я до того, как прочитал эту книгу, не мог назвать ни одного его произведения и даже не знал, что Паустовского трижды номинировали на Нобелевскую премию. Теперь понял, почему: у него чистый, искрящийся, разнообразный русский язык, удивительная внимательность к деталям, а главное, очень много любви — к местам, людям, разнообразным природным явлениям. Особенно к последним, я бы сказал. Поскольку канал про то, как и зачем писать, вот вам такой отрывок: Помню, как долго и без заметного успеха я подгонял свою жизнь к главному направлению — к писательству. Я думал, что я должен узко и беспощадно, даже аскетически, подчинить этой цели все мои силы и все время, до последнего дня, не тратя ни часа на отклонения. Но сколько я ни стремился к этому идеалу поведения, он усколь­зал и вытеснялся «злобой каждого дня». Жизнь брала меня в плен. Я с трудом сопротивлялся ее свободному ходу, пока в одно прекрасное батумское утро вдруг не бросил единоборство с самим собой. <...> Я развивал перед Мишей свою идею о никчемности жизни, не подчиненной заранее задуманной цели, и о том, что к этой цели надо заставлять себя идти без всяких отступлений. Миша ел барабульку и, прищурившись, поглядывал на меня. По всем признакам он начинал сердиться. — Зануда! – вдруг сказал Миша спокойно и решительно. — Кто зануда? – спросил я. Сердце у меня дрогнуло от дурного предчувствия. — Как кто? Ты! Ты и есть зануда. Если, конечно, верить твоей косноязычной философии. Ты опубликовал ее впервые. Пойми ты, гимназист восьмого класса, – не вешай себе на шею ярмо. Эта твоя блажь, должно быть, от малярии. Она у тебя индийская и ударила тебя микробами йогов. Живи вольно, легко, и чем легче, тем лучше. И не подгоняй свою жизнь к тому скучному образцу, который ты выдумал. Все это бред и так же нужно тебе, как собаке боковой карман. «Доверяй жизни», – как напыщенно говорили хрычи, старые писатели, а к своей цели ты все равно придешь. — Какой цели? — Господи Исусе! — закричал Миша. — Или ты уже раздумал быть писателем? Поменьше рассуждай, это не твое дело, а побольше смотри и удивляйся! Никогда еще Миша не говорил со мной так сердито. Я поверил ему. Очевидно, я давно хотел услышать от кого-нибудь эти слова. Назойливая тяжесть, навязанная самому себе, исчезла. Я вдруг почувствовал, как тонкий, не толще нитки, запах холодных кистей винограда «изабелла» проникает сквозь щели рассохшихся оконных рам на террасу и осторожно щекочет мои губы. Я засме­ялся.