Про места, где нам плохо. Это же не только про физическое пространство — ещё и про прошлое. Про настоящее. И, увы, часто и про будущее. Но сегодня я о прошлом. Двадцатые годы не скупятся на катастрофы личные, профессиональные и общественные. Вот у меня они так и начались зимой 2020-го. Дальше было всякое — и совсем уж проклинать то, что сейчас принято стало называть «тёмными двадцатыми» я не готов. В моей жизни немалого того хорошего сейчас, чего не было в эпоху группы «Комсомольск». Но той зимой я столкнулся с гибельным пожаром — последней ильенковской вселенской катастрофой, в которой сгорало время и место, в котором мне типа было хорошо. Сгорало, чтобы родилась какая-то новая жизнь, и всё вокруг перезапустилось на новых ещё неизвестных основаниях. Это было неожиданное и тяжелейшее расставание. Как же я бродил по той серой бесснежной Москве! Куда же я забредал! Так я оказался в Лианозово в музее художника Константина Васильева — там висели преимущественно репродукции. Но его мрачный, скажем так, арийский и нордический стиль был под стать той бесприютности и серости, что кружилась вокруг меня и во мне. Там-то я увидел эту репродукцию — «Человек в филином». Картина написана незадолго до гибели Васильева в 1976 году. Его финальное полотно. Один из моих приятелей, которых из моей жизни слизали «тёмные двадцатые», в те дни предположил, что такие испытания, которые я тогда переживал, даются нам для воспитания у нас атараксии — душевного спокойствия и невозмутимости. Для древнегреческих философов её обретение — одна из целей работы мысли и созерцания. Вот она — атараксия, её зримый образ, — думал я, глядя на репродукцию. Холодный мир и немного огня, который никто кроме тебя самого не разожжёт. И взгляд, направленный в глубину, в суть вещей, самого времени. Её я тогда купил и повесил в комнате. И буду подолгу смотреть на неё во время ковида. Нет, атараксии я и сейчас не достиг. Но и картину эту полюбил ещё сильней. #простаков #коврик_у_кенотафа