​«Царствие мне небесное», Вера Богданова Книги Веры Богдановой ждут многие, и неважно, в каком жанре они будут написаны, писательница уже доказала, что может любое: антиутопичный «Павел Чжан и прочие речные твари», роман-поколения «Сезон отравленных плодов», который даже вошёл в лонг-листы французских премий, мистический триллер о сектах — «Семь способов засолки душ». И наконец «Царствие мне небесное». Книга — это по-своему манифест против стигматизации болезни, рака. И, пожалуй, ничто лучше не подходит для такого откровенного разговора, как автофикшн, в обсуждении которого было сломано (и продолжает ломаться) не мало копьев в нашем литпроцессе. Мне кажется, Богданова смогла написать книгу, которую хотели бы написать многие современные писательницы: взять и, не оглядываясь, сказать всему миру о том, что тебя сжигает, и самой сжечь мосты. Про болезнь сложно говорить, про неё сложно писать, не впадая в пафос героизма или жалость. Тут важно созреть, принять и найти интонацию. Богданова находит её через природу, через собственный сад, описывая яблони, посаженные дедом, которые гибнут от парши: «Все пришлось спилить из-за парши — грибка, который поразил стволы, высушил ветви и заставил плоды чернеть и гнить еще на дереве». Она хоть и ухаживает за яблоней, отпиливает больные ветки, но болезнь возвращается, и она приходит к выводу, что «удаления больных частей недостаточно. Нужно менять себя и жизнь вокруг, менять условия, в которых мы живем. Мы же не деревья. Мы можем встать и уйти». Эта рефлексия говорит о большем, чем просто путь с болезнью: она ищет путь избавления и от других тягот — абьюзивного брака, неподдерживающих людей. Но при этом она выступает против современного тренда — безоговорочной романтизации природы. Она пишет, что советы «съездить на дачу, в тишину» лишь раздували её бешенство: «Я физически не могла находиться в тишине и неподвижности, до операции и какое-то время после тревога распирала меня изнутри». Природа в её видении — не только зелёные солнечные краски, но и «болезни, тление, холод, ветер, нагота и беззащитность человека перед стихией». Эта мысль о природе как о представлении жизни во всех её проявлениях, включая даже саму смерть, очень перекликается с «Летом» Аллы Горбуновой. Но тем не менее что же спасает героиню в больничной палате? Что дарит смыслы? О чём думаешь как о последнем целительном? «Еще хотя бы десять, а лучше двадцать или сорок раз увидеть тот самый туман над полем». Это поиск утраченного рая: вернуться в детство, поговорить с ушедшими — любимыми бабушками. «Я думаю, мы снова и снова едем туда, где наши бабушки укрывали нас отъевшими за зиму одеялами, где мы собирали яблоки и купались в реке. Мы едем в деревни, похожие на те места из детства, снова и снова пытаясь вернуться в ту безопасность и то счастье, откуда нас когда-то исключили, как из райского сада». Писательница помимо личной болезни исследует процесс горевания. Она очень точно отмечает неподготовленность у нас к сочувствию: «На постсоветском пространстве не выработаны ритуалы сочувствия, кроме одного — совместной выпивки». А вот если выпить нельзя, в ход идёт обесценивание: «Молчать. Ведь страдать нужно достойно, а бояться смерти стыдно». Богданова предлагает чуть ли не единственный оставшийся рецепт: «остается только дышать. Не разрешать себе замереть, медленно, раз-два-три-четыре, на вдохе поднимать руки». Через уход своих близких она осмысляет собственную конечность и то, что оставит после себя уже своему сыну. Да, «Царствие мне небесное» — это манифест, но ещё и молитва — о себе, о всех, кто столкнулся с тяжелой болезнью, с которой живёшь до конца, даже в её затишье, а ещё — это память о бабушках и тоска по раю, который у каждого был свой — яблоневый, с крапивой у калитки, от которого остались лишь фотографии. Но иногда и этого оказывается более чем достаточно, чтобы осознать, что ты был и ты есть.