Коньково-94 и Беляево-74 совсем рядом И вокруг этого можно накрутить много модной нынче психогеографии. На днях Антон Морван готовил материал ко грядущему 16 августа 55-летию Бориса Усова (опубликован здесь), не дожившего и до 49-летия, и среди вопросов про Усова и формейшен, которые он адресовал мне, был и этот самый вопрос про психогеографию. На подготовку у меня было не больше суток и, хотя репетирует тот, кто играть не умеет Усова я знал лично и на квартирниках его бывал, всё равно провёл немало часов за перечитыванием его текстов. Ну, сотню, наверное, поднял. Борис Усов, домашний гений московского района Коньково, создатель панк-группы "Соломенные Еноты" и редактор сверхмалотиражных самиздатских журналов "Шумелаъ Мышь", "Связь Времён" и "Мир Искусства" (неверно будет называть их зинами - западное словечко zine разместились в русском языке несколько позже, журналы Усова и зины - это всё-таки две разные эпохи) проник за пределы московской юг-юго-западной местечковости, наверное, ещё до того, как сам впервые вышел на панк-сцену. Да и что значит - на панк-сцену. На той сцене, на которой играли "Наив", "Четыре Таракана" или, допустим, Sex Pistols, в целом, довольно достойные группы, он не был никогда, да и не стремился туда. Он создал свою собственную панк-сцену и даже укоренившееся, было, в 90-х понимание "Енотов" и закрутившегося вокруг них формейшена как "московского издания сибирского панка" тоже, пожалуй, неверно. Усов, отверженный эпохи первоначального накопления капитала 1990-х годов, создал сцену отверженных и для отверженных - и в этом его главное, скажем так, социальное достижение, если на миг отключиться от его выдающегося поэтического и риторического дара, а также признать, что глубоко асоциальный человек может безответно любить социум, стремиться в социум, никогда его не достигнуть, но при этом всерьёз на него повлиять. Вообще, размышлять о творчестве Бориса Усова и его значении для русского искусства и русской жизни - довольно неблагодарное занятие. Можно ли объяснить стихи Велимира Хлебникова или Алексея Кручёных тому, кто думает, что это вообще не стихи? Наверное, только сложным обходом: попробовать убедить человека, что стихи бывают не только в рифму и не только про белую берёзоньку - и тогда, может, человек сам когда-то набредёт на стихи Хлебникова и Кручёных и поймёт, возможно, в чём их роль и значение. И какова их настоящая величина. Как объяснить значение Усова тем, кто не знаком с панком, я в принципе не понимаю. Как объяснить его тем, кто знаком, - не понимаю тем более. Усов изобрёл свой собственный панк, свой собственный жанр искусства, в котором был и вседержителем, и жертвой, и поэтом, и разрушителем поэзии, и наивным ребёнком, и глубоким стариком, он выносил приговоры, приводил их в исполнение, а потом массово подписывал справки о реабилитации. Сказать, что всё это сходило и по итогу сошло ему с рук - нельзя, посмертную славу на хлеб звёздною пылью не намажешь. Да и где она, эта слава, если я, как современник Усова, выкручиваюсь с переподвыподвертом с помощью Кручёных и припечатываю надмирной гениальностью Хлебникова... Я не искусствовед, но всё же могу утверждать, что Усов был гением, а гениев жизнь не щадит. И его не пощадила. Что касается так называемого формейшена, то говорить о нём сейчас я не готов. Как и о психогеографии Усовских странствий (вдоль, поперёк и наискосок от улицы Островитянова). Есть у него такая цитата: "Ах, это солнечное лето // Наш Тёплый стан - большое гетто!" Вот вам и вся психогеография. И не забудьте ещё "Незабудку классовой борьбы", заткнутую за левое ухо. Тут надо просто аккуратно поправлять очки, чтобы она не выпала, у многих она выпадает среди немногих, кто ею украшен. У Усова - не выпадала. Было дело, писал я про Усова и при его жизни. Перечитал один такой текст и подумал, что и сейчас под ним подписался бы. Только сейчас я таких текстов не пишу. Чокнемся мысленно за Бориса Усова, его выдуманный жанр современного искусства и его нешуточную социальную роль.