Моя скоба, сдоба, моя зазноба, мальчик, продирающий до озноба. Я не докричусь до тебя, до сноба, я же голос себе сорву. Я тут корчусь в запахе тьмы и прели, мой любимый мальчик рожден в апреле. Он разулыбался, и все смотрели, как я падаю на траву. Этот дробный смех, этот прищур лядский, он всегда затискан, всегда обласкан, так и тянет крепко вцепиться в лацкан и со зла прокусить губу. Он растравит, сам того не желая, как шальная женушка Менелая. Я дурная, взорванная и злая, прямо вены кипят на лбу. Низкий пояс джинсов, рубашки вырез. Он мальчишка, он до конца не вырос. Он внезапный, мощный, смертельный вирус, лихорадящая пыльца; он целует влажно, смеется южно. Я шучу так плоско и так натужно, мне совсем, совсем ничего не нужно, кроме этого наглеца. Как же тут не вешаться от тоски, ну, он же ведь не чувствует, как я стыну, как ищу у бара родную спину, он же здесь, у меня чутье; прикоснись к нему, и немеет кожа; но Господь, несбычи мои итожа, поджимает губы – и этот тоже. Тоже, девочка, не твое. (с) Вера Полозкова Письма мёртвого человека 🥀