Интересно и грустно смотреть в ретроспективе, что и как мы говорили, рассказывая про книги: «это антиутопия», «это травмы и история о которых необходимо говорить и нельзя забывать», «ну у нас пока все не так плохо», «все идет к этому, но будем надеяться». Все это как-то размывается, и уже сложно представить, что всего несколько лет назад я продавала Oh, boy на стенде самоката или 95 процентов книг попкорна. И люди были такие разные, не только хорошие, но самое главное, что была сама возможность говорить, вступать в дискуссию. Помню прекрасную старенькую бабулю, которая пришла за попкорновскими книжками для внучки, а ушла с «Лишь» Грира для себя, послушав, как я рассказываю про нее кому-то ещё. Помню и женщину, которая запретила своей дочке брать «Трех девушек в ярости», потому что: «что значит они исследуют как быть женщиной и свою сексуальность?! Это какой-то разврат». Были люди, которые шокировались от ЛГБТ тематики, были те, кто прибегал с горящими глазами и говорил: ЭТО НАМ НАДО. Были те, кто не хотели читать про войну, были те, кто считал это своей обязанностью. В апреле 23 года я продавала Компас в Астане на большой ярмарке. Было довольно много недавних эмигрантов, и когда мы начинали говорить про войну в книжках, про цензуру, хотелось инстинктивно обернуться, понизить голос, сказать не прямо, а как-то более обтекаемо. Потому что цензура въедается в тебя, и даже в другой стране ты не можешь почувствовать себя свободным. Объяснять, что произошло в Коричневом утре было не надо, все всё понимали с первых слов. Его раскупили в первый же день.