Среда, 3 марта 1976 Канун [отъезда]. И, как всегда, порядок, ритм, установившиеся за эту — всего лишь! — неделю, начинают как бы растворяться, слабеть, просвечивать своим собственным концом и присущей всякому концу печалью. Невозможность в «мире сем» чего бы то ни было окончательного, исполнения, исполнения того обещания, что заложено во всём, но никогда в полноте не исполняющегося... Только что эти двадцать человек, которым прочёл за эту чикагскую неделю столько лекций, перестали быть анонимами, только что стала проясняться подлинная встреча, осознание единственности каждого, как вот уже — разлука. Именно потому сказано: «Крепка, как смерть, любовь». Обо всём этом думал, возвращаясь белым ветреным днём днём по ставшей уже «своей» улице. Я страшно устал от этих лекций, я давно уже считаю часы до возвращения, даже до отъезда на аэродром, но вот и эта печаль — разлуки, всё тот же опыт непоправимой раздробленности жизни... Западный Ash Wednesday. В десять часов утра короткая служба в семинарской chapel. Все в этой службе хорошо: много молодых, пение, умная проповедь (о молитве как «Авва», «Аминь» и «Аллилуйя»). Слова молитв доходят и гимны (я всегда любил западные гимны — с первой поездки в Англию в 1937 году). А всё же вопрос: почему же всё-таки всё это наше христианство оборачивается такой слабостью, таким бессилием и жизнь идёт кругом нас так, как если бы никогда никакого христианства не было? Вчера вечером ужин у Гарклавсов. Радостный опыт семьи, её реальности, её красоты, её «доброты». Ни о чём важном и серьёзном не говорили. Шутили. Дети играли на рояле. А вот всем хорошо. И это «хорошо» совершенно бескорыстно. Семья не имеет «цели», она не «прагматична». Она источник, она — та жизнь, из которой вырастают цели. Возвращаешься домой после такого вечера — как бы омытый этой радостью, этим «хорошо». Взял у Гарклавсов советский альбом, посвящённый Блоку. Фотографии — от рождения до смерти и похорон — его, его жены, друзей, домов и т. д. Всё это, в свою очередь, «иллюстрировано» его стихами. Я давно не возвращался к Блоку. Пожалуй, с острого увлечения им в шестнадцать-восемнадцать лет (мечтал даже книгу о Блоке писать тогда: читал о нём доклады!). И вот, вглядываясь в эти фотографии, перечитывая эти стихи, которые знаю наизусть, чувствую, чего не чувствовал тогда: присущую Блоку «пошлинку». Её нет или, может быть, она преодолена в его «взлётах», но она присуща всему, что не «взлёт». Все эти «королевы ночных фиалок», увлечение декламацией (!), тон писем, дневников, статей — заставляют постоянно внутренне морщиться. Этой «пошлинки» абсолютно нет у Мандельштама, у Ахматовой. Но она есть у Пастернака и в ещё большей степени у Блока. И это, мне кажется, не случайно. Это — тайный, духовный порок «символизма», его органическая неполноценность, червоточинка в нём. Интеллигент, приобщившийся «эстетике», но не освободившийся от «интеллигентщины». Это не умаляет ни великого дара Блока, ни его «правдивости», ни даже исключительного места в русской поэзии. Остаётся и то, что всё прощаешь Блоку, когда доходишь до: Пушкин! Тайную свободу Пели мы вослед тебе! Дай нам руку в непогоду, Помоги в немой борьбе! «Тайную свободу» почёркнуто в рукописи, воспроизведённой в альбоме. Этот призыв, это рукопожатье — обращённые к Пушкину перед уходом в ночную тьму — это возносит Блока, делает его слова — словами гибнущей России (об этом хорошо писал Ходасевич в «Некрополе»). __ Песн. 8:6. «Пепельная среда», день покаяния (первый день Великого Поста в Англиканской Церкви). часовне (англ.). Строфа из стихотворения «Пушкинскому Дому». 👇🏻👇🏻👇🏻Продолжение👇🏻👇🏻👇🏻