​Я черчу на закоптелом пароходном стекле заветный вензель – и неравные буковки обтекают, и мой вензель – в слезах. В туманном окне – синий Босфор. Золотистыми огромными драконами из-за синих гор подымается утро. Я еду в Константинополь. Я – эмигрант и я не знаю, зачем я еду из лагеря в этот спутанный, узкий, задавленный людьми город, пропахший жареными орехами, пудрой Coti, сигарами и кефалью… Минареты нежными синими стрелами плывут в утреннем зареве. Сбились фелюги, чуть качая косыми парусами, точно стая серых птиц. Я вижу в окне черно-красную громаду пароходного борта – и белые буквы «Old Island»… Вижу уже над головой резную, как на восточных фонариках, решетку Стамбулийского моста, блеск стекол красных трамваев, смешанную темную ленту толпы… Симеоновский мост… Но ведь это Симеоновский мост у нас, в Петербурге, в 914, 16, 17 году… Также вот мелькали красные трамваи и медные дуги автомобильных рам и скребла тысячью ног черная волнующая толпа. Симеоновский. А дальше – Гороховая, где много старинных Александрийской стройки домов – желтые и красные, с полукруглыми фронтонами. Гороховая, где, громыхая и качаясь, ходят копченные бензинной гарью серые автобусы. И – Вознесенский. И – Невский. Обтекаются буковки заветного имени на закоптелом пароходном стекле. В слезах мой вензель… Нет ни Симеоновского моста, ни Вознесенского, ни Гороховой с серыми автобусами. Петербурга нет. Москвы нет. России нет. Я эмигрант из лагерей – не больше, и стоят на холодном рейде желтые корабли, где тысячи таких же, как я… корабли кишат желтовато-зелеными шинелями. И по узким улицам этого города – метутся желтовато-зеленые вереницы. Точно осенние листья. Сорванные. Закруженные, изорванные зимней стужей листья России. Только они и остались, сметенные сюда шквалом, а там, где была Россия, теперь белые поля смерти… Иду. Пера, Галата. Черные, заглянцевевшие от грязи ступеньки. Душистый жгучий аромат оранжевых мандаринов, шоколад, стружки, халва, снова шоколад, мокрые гранаты в мокрых корзинах, покорные ослики в склоках зимней тугой шерсти… Заборы. Каменщики. Плакаты. Плакаты, как пожар, как прожекторы. Огненные, нелепые. Ревущие каждой буквой. Я помню у нас, на Петербургской, во всю стену были огненные буквы «Шины Треугольник», а пониже «Пилюли Ара»… Были. У нас все это было. Мы знаем все это – и красные трамваи, и мягкий блеск автомобилей, и шоколад, и каменщиков, и плакаты. У нас было, знаем. Но не было ни у кого и никому незнаема наша русская смерть, когда вся Россия, почти вдруг, стала белой пустыней, когда от всего остались только вот эти закруженные и сорванные вереницы мертвых листьев. Иду… Как во сне. Все у нас было, а теперь – все чужое. Не наша эта жизнь с плакатами и автомобилями. Мы на мостовых никому не нужны, как осенние листья. И когда вечером я сяду в угол на скамью у темного пароходного окна, в котором поплывут звезды и дальние береговые огни, буду я чертить заветный мой вензель на закоптелом стекле, вспоминая тех, кого нет, кто там в белых пустынях смерти, что остались за нами. Иван Лукаш, 1921 г.