Правда, бесшумно, однако я буквально на глазах превращался из мачо в «смарчо». А входящие, подмигивая мне, восклицали: «О, внучок!.. А ти що тут робиш? Теж хворий?.. Ну ставай, бідолаха. Роби з нами, роби, як ми, роби краще нас!». И я оказался сзади, а гетеры с наядами спереди. И они, соответственно, были обращены ко мне задами, а я к ним – полностью втянувшимся внутрь передом. И когда Леонтьев запел: «А все бегут, бегут, бегут, бегут, а он горит!» - наяды тряхнули стариной, сединой и телесами, а я воспылал. Уши мои горели, лицо пылало, я сгорал от стыда, кипел от гнева, плавился от отчаяния, и в голове моей волчком крутился надоедливый Леонтьевский вопрос: «Но почему, почему, почему?». Когда же начались нагибы и прогибы, и меня оглушил сухой остеопорозный треск артритных суставов, я внезапно вспомнил своё сельское детство: бескрайние поля картофеля, непролазную грязь, тяпки, лопаты, платки, беззубые лица, и мне захотелось с матом лечь на маты. Что я и проделал, перейдя к упражнениям в положение сидя и лёжа. А потом мы все дружно начали выполнять «кошечку», под крики инструкторши: «Прогинайтеся сильніше!.. Відчуйте, як розходяться кістки тазу». И у меня всё тут же разошлось и разбежалось. И «кістки», и глаза – в разные стороны. И по мере раздвигания тазов, корыт и лоханей, полушария моего мозга тоже, видимо, на какой-то миг слегка раздвинулись, зафиксировав на сетчатке ту жуткую картинку. И сколько я её потом от себя не гнал – и ритмической гимнастикой, и глянцем, и даже настоящей греблей, она преследовала меня ещё долгие, долгие годы. Да и сейчас, если хорошенько зажмуриться, нимфы те непременно всплывут и уволокут меня на своё илистое дно. © Эдуард Резник