За этот вечер посмотрел два предельно разных «кровоточащих» фильма: Bleeder (1999) и Love Lies Bleeding (2024). Первый даже неожиданно стал моим любимым фильмом Николаса Виндинга Рефна. В обоих фильмах звучит подлинная редкость: — I love you — I love you too. В исключительно разных контекстах, которые оба не означают никакой любви кроме симптоматической. Уничижающие понятия любви практически никогда не схлещиваются между собой на мечах. Чтобы осознавать друг друга, обычно им хватает контекста, а точнее, сведения к контексту. Утверждение здесь-и-сейчас любви низводит ее до простой сопричастности, где носитель дара любви не разжигает огонь и даже не подносит спичку, а лишь, находясь рядом, отвечает единственно необходимым требованиям момента. Любовь экстернализируется в ситуацию сделки. Ну а что, если жизнь есть априори вечное опоздание. Действие, опережающее мысль, редко вообще существует, а еще реже называется добродетелью, но стихийное попрание прагматики скорее окажется любовью, нежели следование укладу. Что, если любовь — это великое опоздание? Ты приходишь — скорее, восходишь — когда мистерия уже свершилась, и остается только принять свершившееся. Здесь нет места вопросам и сомнениям, не потому что их нет вообще или потому что они подавлены, а потому что они полагаются перенесенными в иное, прости господи, бэклог бытия, где в свой черед всё станет ясно. Этот перенос создает поле любви, уничтожающее причинность как единственный принцип. И не он ли в итоге оказывается главной оглядкой, через которую терпит сама себя несуразность нашего претерпевания. Любовь единичного субъекта не оказывается в моменте любовью всеобъемлющей, она всегда сколько-нибудь ущербна относительно объекта, и этот остаток/избыток — то архетипическое насилие, которое переживает наиобычнейший герой Миккельсена в Bleeder, и по поводу которого в песне Deafheaven из альбома этого года восклицается: I'm reliving Saturn eating His flesh is everything of mine Power bastard, pathetic master