ФРАГМЕНТЫ НОВОГО ОТЧЕТА: ПРИРОДНАЯ КАТАСТРОФА НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ ИЛИ КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ЛАБОРАТОРИЯ ПУБЛИЧНОЙ СОЦИОЛОГИИ 18+ Интереснее, однако, то, о чем куряне не говорили — хотя могли бы. Они не участвовали в спорах о том, почему на территорию России вошли войска противника, и кто виноват в произошедшем. Более того, они часто сопротивлялись попыткам наших исследовательниц спровоцировать их на оценочные суждения или интерпретации происходящего — хотя, казалось бы, кому судить и оценивать войну, если не тем, кто пострадал от нее напрямую? <…> Собеседники наших исследовательниц не просто не знали, как отвечать на вопросы о причинах произошедшего. Сталкиваясь с такими вопросами, они всеми силами пытались отстраниться от них — и это стремление отчетливо выражалось на невербальном уровне, а иногда даже на физическом. «Ее голос стал тише, интонации сникли», — описывает исследовательница реакцию собеседницы на попытки заговорить с ней о причинах войны в Курской области. Или другие примеры: «Она начала отвечать менее охотно — коротко, небрежно, как будто не хотела в это углубляться», «под конец беседы ее речь стала менее оживленной, и она постепенно начала физически отдаляться от меня — отходила в сторону». <…> Помимо избегания рассуждений о причинах и ответственности за обострение военного конфликта в Курской области, повествовательно-«фактологических» ответов и прямого отказа возлагать на кого-то ответственность, собеседники наших исследовательниц использовали еще одну стратегию уклонения: риторические вопросы. Эту тенденцию хорошо иллюстрирует диалог нашей исследовательницы с охранницей одного из центров гуманитарной помощи, в котором исследовательница волонтерила. Они говорили — что не удивительно — о беженцах, которым обе выражали сочувствие. Охранница с горечью отметила, что пострадавшие жители приграничья потеряли не только дома: «Жизнь потерялась, жизнь ушла». При этом грамматическая конструкция, использованная охранницей, указывала на «жизнь» как на самостоятельный субъект действия, создавая впечатление, что жизнь из приграничных регионов как бы ушла сама собой, без чьего-либо вмешательства. Поэтому в ответ исследовательница попробовала подтолкнуть собеседницу к рассуждению о том, чьи решения могли привести к такому печальному исходу, и использовала свой традиционный вопрос. «Как так получилось? — сказала она, — вообще не понимаю». Охранница, однако, отреагировала на этот вопрос исследовательницы так, как будто он не требовал ответа, — и просто повторила: «Вся жизнь ушла просто вот так». Исследовательница поняла свой промах и сделала вопросительную интонацию следующей реплики более явной: «Не, ну как?». Но охранница тоже была не лыком шита и ответила вопросом на вопрос. «И кого ругать?» — парировала она. Исследовательница «вернула» ей ее же вопрос, стараясь интонационно показать, что ожидает на него ответа. «Я тоже не понимаю, — согласилась исследовательница. — А кого ругать?». Но охранницу было так просто не взять — обратно в нашу исследовательницу полетели целых три риторических вопроса: «Кого ругать? Кого? Кого винить?». На этом их диалог закончился, поскольку их отвлекли, и эти вопросы так и повисли в воздухе. Почему куряне сопротивлялись попыткам исследовательниц начать разговор о причинах военного обострения в Курской области, испытывали дискомфорт, когда их втягивали в такие разговоры и использовали разные риторические стратегии для их избегания? Мы предполагаем, что испытанные ими тяготы войны заставили их чувствовать себя еще более уязвимыми и отчужденными от мира политики, где и принимаются те судьбоносные решения, которые могут полностью разрушить человеческую жизнь. Поэтому они переживали тяготы войны — вторжение ВСУ на территорию России, обстрелы, потери своих домов и так далее — как события не политические, а почти что природные, иными словами, как обрушившуюся на них прир