Вот вам три истории. Она - одна. Мне тяжело поместить их в рацио. Поэтому на языке. Я не навешиваю на них “значение” — кроме их собственной статистической невозможности. Иронично-нелогичное подмигивание вселенной. Это переживается как психическая сцепка: будто одно внутреннее движение мгновенно отзывается в другом. Что это — поле, торус хуёрус, неведомая механика близости — не знаю. Но это красиво. Мы готовим ужин. Я у плиты — нож, лук, концентрация. Она собирается за вином и, уже в дверях: — Какое взять? В голове проносится: нуар, мальбек, шираз… и вдруг — то самое, которое я пил года четыре назад. Семейная винодельня, вяжущее послевкусие черноплодной рябины; тогда в маленьком “районном ляминор” сомелье-самоучка рассказывала о нём так вдохновенно, как будто пересказывала миф. Я только подумал: объяснять долго, название не помню. Говорю: — Возьми что-нибудь на свой вкус. Только красное. Она возвращается с бутылкой Tinazzi. Да. Той самой. Вино, которое я не держал в руках уже четыре года. Мы идём мимо Петровки, 38. Справа двое полицаев в полной выкладке. Один с укороченным калашом — модно и актуально на все времена. А второй вообще песня… думаю: Какой кринж. Удлинённый ствол, навороченный приклад, подствольник, фонарь, коллиматорный прицел - кто ты, воин? Она держит меня за руку и, не поворачивая головы, спрашивает спокойно: — Ты про это? И кивает на машину на дороге слева — такую, будто из неё вот-вот посыпятся клоуны, что то маленькое смешное и ублюдское, как в кино. Но я молчал! Я молчал! Я вообще не хотел посвящать её в эти пацанские приколы. Но да, машина была из вселенной клоунов, факт. Стамбул. Номер в отеле ниже, за окном кричат то чайки, то имамы зовут молиться. Мы набродились, устали. Она читает мне стихи. Рассвет — осенней ночи глуше. Какая мрачная пора! На, нас… Я валяю дурака: прыгаю на кровати, перебиваю, стреляю бессмысленными словами — просто чтобы разрядить торжественность. И вдруг, почти не думая, выпаливаю тарабарщину: …как на кабаньих тушах Чернилом пишут… Она договаривает: — Номера. И смотрит на меня так, будто случилось что-то важное: — Ты его знаешь? Но это стихотворение совсем новое для меня. Дмитрий Кедрин. Конечно, я не знал ни стихотворения, ни Кедрина — услышал впервые. Но то, что вырвалось из игры и пляски, оказалось не случайным шумом, а точным продолжением строки — как будто текст на секунду прошёл сквозь меня. И в такие секунды невозможно решить, что это было: совпадение, память мира или тонкая механика близости. Красиво.