СТРАХ СМЕРТИ И ПОЧЕМУ ГОРЕ НЕ УКЛАДЫВАЕТСЯ В РАСПИСАНИЕ Со смертью я познакомилась первый раз в детстве, в возрасте четырех лет. Я жила в хрущевке, и периодически мне становилось жутко от того, что за окном громко играл похоронный марш. Я подбегала к окну посмотреть, откуда звуки, и видела оркестр в выцветших от времени кителях, машину с прицепом, в которой стоял гроб, обитый красным или синим ситцем, и толпу людей, которые тихо шли за машиной и разбрасывали цветы прямо на асфальт. Потом, проходя по улице, мне почему-то снова становилось жутко, если я видела эти увядшие гвоздики и капли воска на дороге. Бабушка говорила строго: на эти цветы наступать ни в коем случае нельзя, вредно. Я не знала тогда, что именно «вредно». Но чувствовала спиной: там, где прошла смерть, остается невидимая граница. И если ее переступить — случится что-то необратимое. С тех прошло много лет. И теперь понимаю: бабушка, сама того не ведая, учила меня главному правилу работы с горем и утратой — уважению к границам смерти. Их нельзя нарушать. Их можно только признать. Фрейд писал, что бессознательное не верит в собственную смерть. Для психики смерть — это всегда про кого-то другого. Поэтому, когда умирает близкий, мы теряем не только человека. Мы теряем часть себя, которая была с ним связана. Ту самую, которая знала, как шутить с ним по вечерам, злиться на его привычки или молчать в машине, когда оба устали. В практике я часто вижу: люди приходят не столько от боли утраты, сколько от онемения. Им кажется, что они обязаны страдать, рвать на себе волосы, не спать ночами. А они чувствуют пустоту. И пугаются этой пустоты больше, чем слез. Но пустота — это не отсутствие чувств. Это место, где раньше был человек. И оно имеет право там быть. Нас всех учили: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Студенты обожают эту схему, клиенты ждут, что «когда я пройду все пять — станет легче». Но жизнь, как всегда, сложнее учебника. Я работала с женщиной, которая потеряла сына. Через полгода она пришла и сказала: «Я его отпустила». А через месяц снова лежала лицом в стену. Потому что горе — это не лестница. Это непогода. То отступает, то накрывает с головой в тот момент, когда ты уже купила новые туфли и решила, что жизнь налаживается. И здесь важно не поддаться соблазну «лечить» человека. Не говорить: «Ну сколько можно?», не тащить его в ресурс, не заставлять дышать животом. Горе не лечится дыханием. Горе проживается. Отдельная тема, с которой приходят сегодня — страх собственной смерти. Танатофобия стала какой-то профессиональной болезнью тридцати-сорокалетних вполне успешных людей. Лежат ночью, смотрят в потолок и думают: «А вдруг я просто исчезну? Вдруг там ничего нет?» И вот тут самое интересное. Когда начинаешь разбираться, выясняется: человек не столько боится умереть, сколько боится не успеть. Не успеть построить дом, вырастить детей, получить признание, съездить на Бали, сказать маме важные слова. Смерть в этом случае работает как зеркало: она показывает, насколько текущая жизнь не соответствует внутреннему запросу. Бывает и по-другому. Приходят пожилые люди и говорят: «Я готов. Я хочу, чтобы это случилось быстро и во сне». И это, пожалуй, единственная форма контроля, которую мы можем сохранить — представить себе хорошую смерть. Не страшную, не мучительную, а достойную. Я часто вспоминаю тот детский запрет. В нем, если отбросить суеверия, есть глубинная мудрость. Смерть — это та реальность, которую нельзя отменить, объяснить или обесценить. На нее нельзя наступать, делая вид, что это просто увядшие гвоздики и можно пройти мимо. Но и застревать в ней, жить только ею — тоже нельзя. Самое трудное, чему я учусь сама и учу других, — это способность оставаться живым рядом с мертвым. Не забывать, но и не застывать. Помнить, но не застревать. Любить, но не сливаться. Потому что смерть — плохой советчик, когда речь идет о жизни. Она умеет только забирать. А отдавать — это уже наша работа. #жукова_уверенность