📍 Комментарий Светланы Ярох: возможный диалог психодраматерапевта с Ирвином Психодраматерапевт:   — Ирвин, здравствуйте! Расскажите, пожалуйста, о чём вам важно или хочется поработать сегодня? Ирвин:   — Добрый день. Оглядываясь назад, понимаю, что душевная рана от недосказанности и сложных отношений с матерью продолжает зиять. Годы психоанализа припорошили её, словно на рану приклеили пластырь. Но при любом неловком движении она даёт о себе знать — болит и кровоточит.   Мой внутренний диалог с мамой не прекращается уже несколько десятков лет. Множество ситуаций, где, как мне кажется, я мог бы поступить иначе, снова и снова прокручиваются перед глазами.  Мне хотелось «стать более добрым сыном», но я был тем, кто я есть. И мне от этого невероятно грустно. Всё это отнимает много сил… Психодраматерапевт:   — Ирвин, я хочу предложить вам написать письмо вашей маме, чтобы попробовать эвакуировать все эти накопившиеся переживания. В нашей психодраматической реальности я гарантирую: письмо 💯 окажется у адресата и обязательно будет прочитано. Ирвин:   — Давайте попробуем. Это неожиданно и немного страшно, но я хотел бы начать. Что мне нужно делать? Психодраматерапевт:   — Возьмите подушку, положите её между лбом и стеной, упритесь головой, закройте глаза и дышите. Такая поза поможет войти в нужное состояние. Если почувствуете дискомфорт — скажите, я буду рядом и буду подсказывать. Готовы? Ирвин:   — Да, давайте попробуем. Психодраматерапевт:   — Я помогу вам начать. Если слова будут откликаться — повторяйте. Если нет — говорите свои, что приходят из роли. Только, пожалуйста, не молчите. Начнём:   “Мама, привет. Мне очень сложно начать, но очень важно сказать тебе…” Ирвин:   — Здравствуй, мама. Мне так много нужно тебе сказать. Почти шестьдесят лет я слышу твой голос — то тише, то невыносимо громко, но он никогда не замолкает полностью… Психодраматерапевт:   — Честно признаться, я от этого устал… Ирвин:   — Да, мама, я устал. Постоянно слышать твой голос — это невыносимо.   Сейчас, когда я пишу это письмо, начинаю понимать то, что ускользало всю жизнь: как сильно я тебе мешал. Думаю — каково это, иметь такого сына, как я.   Я был непокорным, злым, нарушал правила, смотрел с укором. Мне больно это писать. Я всегда был не тем, кем ты хотела меня видеть. Помню, как уехал на «Шевроле», забитом вещами, и представляю, как ты вздохнула с облегчением… Пауза. Ирвин:    — Мама, я злюсь на тебя. И знаешь, мне не обидно… но очень горько.   Я часто возвращаюсь в ту ночь — ту самую, когда отец задыхался от боли. Это была самая страшная ночь в моей жизни.   Ты кричала: «Ты! Это ты его убил!»   Мне было четырнадцать. Я сидел в углу, парализованный страхом — не столько за отца, сколько от ужаса, который вызвали твои слова.   Ты обвинила меня в убийстве. Это было невыносимо.   Именно тогда я возвёл между нами стену — самую высокую и прочную, какую смог. Решил, что больше не позволю тебе причинить боль. Закрылся наглухо.   И знаешь, что самое горькое? Ты не была глупой. Ты была умна, но не реализована.   Вся твоя жизнь была борьбой — и во мне ты видела её продолжение, а не сына.   Мне жаль тебя. Сейчас, спустя десятилетия, мне искренне жаль ту женщину, которая не знала покоя, не умела радоваться. И, возможно, не умела любить… Ирвин: — Мне очень важно, чтобы ты знала: я стал врачом. Знаешь, почему? Не благодаря тебе — и не вопреки, а благодаря. Благодаря той ночи, когда приехал доктор Манчестер. Он потрепал меня по голове — и я вдруг начал дышать. Он подарил мне утешение, в котором я так нуждался. И я поклялся, что буду давать это утешение другим. Я хотел быть им, а не тобой. Но, может быть, если бы не твоя ярость и ужас, я бы никогда не узнал, как ценно спокойствие. Психодраматерапевт: — Мне жал