Дождавшись момента, когда председательствующий увлёкся подсчётом голосов и перекличкой, отец Демагогий тихо, как когда-то в семинарии с уроков греческого, сполз под стол, на четвереньках добрался до двери, перекрестился на всякий случай и выскользнул в коридор. Коридор был длинным, серым и пахло в нём так же, как в кабинете благочинного во время годового отчёта. Но в конце коридора он увидел свет. Не фаворский, не благодатный, но манящий. Это был свет открытой двери с табличкой «Буфет». Отец Демагогий вошёл. В буфете было тихо, тепло и пахло укропом. За стойкой стояла полная женщина в белом фартуке, которая глянула на него как-то по-матерински, понимающе и без всякого кворума. — Молодой человек, — сказала она, — вы чего такой бледный? Голосовали? — Голосовал, — прохрипел отец Демагогий, опускаясь на шаткий пластиковый стул. — Спасите. Есть что-нибудь... небюджетное? Женщина молча поставила перед ним тарелку. На тарелке лежали два куска свежего, ещё тёплого, наверное, только что завезённого хлеба, обильно намазанных сливочным маслом, на котором аппетитными полосками покоились шпроты. Рядом — тонкий ломтик лимона, веточка укропа и гранёный стакан с крепким, почти чёрным чаем. Отец Демагогий взял бутерброд дрожащей рукой. Он медленно, благоговейно, как просфорку, поднёс его ко рту и откусил. И тут на него снизошло счастье. Не то ложное, суетное счастье, которое ему пытались всучить в зале заседаний, а настоящее, грешное, человеческое, масляно-рыбное счастье. Он жевал и чувствовал, как уходит страх перед регламентом, как рассыпаются в прах поправочные коэффициенты, а в голове проясняется, оставляя место только для трёх вещей: шпроты хороши, чай горяч, и никуда ему, отцу Демагогию, из этого буфета не надо. — Ещё? — спросила женщина, глядя на его просветлевшее лицо. — Матушка, — с набитым ртом проговорил отец Демагогий, путая земное с небесным, — вы ангел. Налейте-ка второй стакан, да добавьте, ради бога, ещё один бутерброд. Только без укропа, он вчера во сне снился, к дурному. Он сидел, откинувшись на спинку стула, блаженно жмурился и слушал, как за стеной глухо гудит зал заседаний. Там кто-то снова о чём-то спорил, требовал слова, взывал к совести и требовал кворума. А здесь, в буфете, был полный, абсолютный, ничем не нарушимый мир. И тишина. И шпроты. — А что, — спросила женщина, вытирая стойку, — Вы, батюшка, в следующий раз как? Тоже на заседание? Отец Демагогий допил чай, промокнул губы салфеткой и с достоинством, которое не смогли поколебать ни индексы, ни акцизы, ни поправочные коэффициенты, произнёс: — Нет, мать. В следующий раз я лучше служить буду. Служба в соборе хоть и длинная, зато понятная. А в ваш совет... — он перекрестился на дверь буфета, — я теперь только чай пить. И бутерброды. Ибо это, — он с любовью посмотрел на опустевшую тарелку, — есть единственное, что здесь имеет положительный профицит. Тут его разбудил будильник. За окном уже светало, на аналое лежало раскрытое Евангелие, а в голове у отца Демагогия, к счастью, не осталось ни одного поправочного коэффициента. Только лёгкое, приятное воспоминание о масле, шпротах и удивительном покое, который снится, наверное, только тем, кто ни разу не был в Верховном Совете. Он встал на молитву и, прежде чем начать правило, истово перекрестился и прошептал: — Господи, избави мя от депутатства и кворума. А шпроты, если Твоя воля, пошли мне на требный стол. Аминь.