Я передумал! Отцу Демагогию приснился сон. И надо сказать, сны у него вообще были странные: то он архиерейский жезл на рыбалке вместо удочки использует, то благословляет стаю бродячих собак у мусорных баков. Такие сны даже матушке стыдно было пересказывать. Но такого кошмара, как сегодня ночью, его подсознание ему ещё не подкидывало. Началось всё с того, что его вызвали в Москву. Приехав, он зашел в здание, по виду очень напоминающее храм, а там вместо аналоя — трибуна, вместо лампадок — микрофоны, а на клиросе вместо «Верую» хором скандируют: «Демагогия — в депутаты! Демагогия — в депутаты!» — Господи, — промямлил отец Демагогий, привычно хватаясь за край ближайшего аналоя, — я, кажется, перепостился... Но его уже подхватили под белы руки, облачили не в фелонь, а в какой-то тёмно-синий пиджак с чужого плеча, на шею повесили большой пластиковый бейдж с надписью «Верховный Совет кого-то там», и поволокли в зал, который отдалённо напоминал епархиальный актовый зал, только гораздо страшнее. Заседание открылось само. Отец Демагогий сидел на галерке, положив руки на стол, как первоклассник, и с ужасом наблюдал за происходящим. Вокруг него люди в строгих пиджаках, надетых поверх подрясников, вставали, садились, снова вставали, махали руками, тыкали пальцами в какие-то бумажки и произносили длинные фразы, из которых отец Демагогий отчётливо разобрал только три слова: «регламент», «поправочный коэффициент» и, кажется, «колбаса». Председательствующий, батюшка с лицом уставшего тиктокоря 6 разряда, грохнул молотком: — Слово предоставляется товарищу депутату иерею Демагогию! Отец Демагогий встал. В храме он знал: если встал — надо либо «Благословен Бог наш…», либо проповедь. Он глубоко вздохнул, откашлялся и произнёс басом, привычным к служению без микрофона: — Братие и сестры! Возлюбленные о Господе... В зале воцарилась гробовая тишина. Кто-то уронил карандаш. Председательствующий подозрительно прищурился. — ...Сегодня мы с вами, — продолжал вдохновляться отец Демагогий, — должны поразмыслить о том, что душа наша... — тут он запнулся, потому что на трибуне лежала толстая папка с надписью «Бюджет на следующий год», и он совершенно не понимал, как этот бюджет относится к душе. — ...Душа наша, — осторожно добавил он, — тоже требует бюджета. Ибо не хлебом единым... — Товарищ депутат! — перебил его строгий голос с места. — Вы по повестке или проповедовать? У нас регламент — три минуты! Отец Демагогий растерянно похлопал глазами. Три минуты — это примерно пол-кафизмы или четверть его проповеди с больной головой. В такой формат его пространные проповеди никак не укладывались. — А что, — робко спросил он, — если я просто величание председателю Совета спою... — Не положено! — рявкнул кто-то из задних рядов. Тогда отец Демагогий, чувствуя, что почва уходит из-под ног, решил применить испытанный пастырский приём: он благословил широким иерейским взмахом зал, громко провозгласил: «Мир всем!» — и сел, истово надеясь, что это сочтётся за выступление. В зале зашептались. Кто-то записал в блокнот: «Предлагает всем мир. Поправочный коэффициент не ясен». Председательствующий вздохнул и поставил на голосование вопрос о поправках к статье 14, пункт 3. Отец Демагогий уже ничего не понимал. Голосовали руками. Кто-то поднимал руку «за», кто-то «против», кто-то, как на исповеди, прятал глаза в пол. Сам отец Демагогий впал в ступор: он привык, что в его епархии все решения принимаются единогласно, а тут такой раздрай. Следующие полтора часа (или полтора дня — в этом сне время текло как холодное масло на морозе) его мучили. Ему подсовывали бумажки с цифрами, требовали проголосовать за что-то, называемое «индексом», спорили о ставках акцизов, и кто-то всё время кричал про кворум, которого, видимо, не хватало. Отец Демагогий всё ждал, когда же наконец вынесут Чашу с Дарами, но вместо этого вынесли очередной график, испещрённый стрелочками. И тут он понял. Он понял, что если он немедленно не сбежит, то его поповская душа просто растворится в этом