​​У пустых заводов запах особенный. Не бедности даже, не ржавчины и не мокрого железа, хотя и этого там хватает. У них запах человека, которого вчера называли по имени-отчеству, а сегодня — “высвобожденный персонал”. Неприятный запах. Как будто у большого, шумного, злого, нужного зверя вытащили сердце, а корпус ещё стоит, делает вид, что всё нормально. На бывший приборный завод я приехал в марте. Снег уже был серый, как старая вата из матраса, лужи — глубокие, с бензиновым переливом, а ветер такой, будто ему самому надоело гулять между пустыми цехами и он просто мстил всем, кто попадался. Позвонила Лидия Павловна из киоска напротив проходной. — Пётр, ты бы заехал, — сказала она. — Тут у нас пёс кашляет. Старый уже. А упрямый, как директор при проверке. Я сначала не понял, о каком псе речь. У нас в городе собак, как бывших начальников, много: одни когда-то были при деле, а теперь ходят с лицом, будто их просто временно недооценили. Но Лидия Павловна уточнила: — Заводской. Шайба. И всё сразу стало на место. Шайбу я знал давно. Когда завод ещё жил, дышал, ругался, дымил и ел людей сменами, он был там кем-то вроде негласного заместителя по дисциплине. Не то чтобы грозный, нет. Просто всегда на месте. С утра сидел у проходной, днём болтался у столовой, вечером провожал вторую смену до остановки. Толстый, рыже-серый, с белой грудью, ободранным ухом и походкой человека, который и сам не помнит, когда в последний раз бегал без причины. Щенком его когда-то нашли под прессовым цехом, весь в металлической стружке, и назвали Шайбой — за круглую голову и заводское происхождение. Потом завод умер, как умирают у нас большие места: не сразу, а частями. Сначала сняли премии. Потом убрали автобус. Потом по кабинетам поползли люди с папками и сочувствующими лицами. Потом слово “оптимизация” стало звучать чаще, чем “здравствуйте”. А потом всё и кончилось. Цеха опустели, проходная затихла, охрану сократили до двух сонных мужчин и одной будки с чайником. Шайба остался. Я увидел его издалека. Он сидел у ржавого турникета, как пенсионер у закрытого Дома культуры, где когда-то молодость плясала. Сидел ровно, спокойно, морда к воротам, лапы под себя. Рядом стояла жестяная миска. Не новая, конечно. Такие новые не бывают. Такие бывают только “ещё с тех времён”. Я подошёл, присел. — Здорово, сторожевой состав, — сказал я. Шайба поднял глаза, вздохнул так, будто давно уже со мной согласен по всем вопросам, и опять уставился на проходную. Кашель у него и правда был нехороший: сухой, стариковский, с паузой после каждого приступа, как будто организм сначала возмущался, а потом вспоминал, что сил на возмущение тоже маловато. Суставы плотные, лапы на холоде дрожат, на боку старое уплотнение — не страшное, но жить мешающее. В целом — пёс как пёс. Не умирающий, нет. Просто пожилой. Из тех, кому уже не надо обещать счастливую новую жизнь в зелёном доме с газоном. Им бы своё место, свою миску и чтоб никто не переставлял мир без предупреждения. Пока я его слушал и щупал, к проходной начали подходить люди. Сначала один. Высокий, в синей рабочей куртке с потёртым воротом. Потом второй — поменьше, в вязаной шапке, хотя уже тепло. Потом третий — с термосом. Ни один не выглядел случайным прохожим. Все двигались так, будто шли на своё место. Не быстро, не радостно, без суеты — но точно. — Ну что, доктор, живой? — спросил высокий. — А вы кто ему будете? — спросил я. Он усмехнулся. — Да кто теперь кому будет… Так. Бывшие. читать далее...