Часто вспоминаете своё детство? А что это вообще такое – детство? То, что мы сегодня называем этим словом, представляет собой защищенный, невинный период жизни, посвященный исключительно игре и обучению. Однако такого периода не существует биологически, есть лишь этап физического созревания. Социокультурно «детство» в его нынешнем виде, это относительно недавнее изобретение. До XVI–XVII веков в европейской культуре концепции детства не существовало от слова «совсем» (эту историческую парадигму впервые детально обосновал французский историк Филипп Арьес). Как только ребенок переживал младенчество (то еще испытание на удачу) и переставал нуждаться в постоянном материнском уходе (примерно в 5–7 лет), он сразу интегрировался в общество взрослых. Дети носили ту же одежду (просто меньшего размера), играли в те же азартные игры, работали в поле или мастерской наравне со старшими. Слушали те же сальные шутки в тавернах и с интересом наблюдали публичные казни на городской площади. Никаких возрастных рейтингов «18+» и, конечно, никаких попыток прикрыть ребенку глаза ладошкой. Информационного или пространственного фильтра между ребенком и взрослым не существовало. Это вовсе не означает, что в Средние века родители не любили своих детей. Эмоциональная привязанность существовала как биологический императив, но им и в голову не приходило, что у ребенка есть какая-то «особенная, хрупкая психика», которую надо беречь от суровой реальности. Культурный перелом конечно же спровоцировала технология. Американский теоретик медиа Нил Постман убедительно доказал, что детство создало книгопечатание. Но каким образом? Дело в том, что до Гутенберга мир был преимущественно устным. Чтобы быть частью социума (быть «в теме»), достаточно было понимать речь. После распространения книг взрослым стал считаться тот, кто умеет читать. Появился разрыв между теми, кто владеет навыком, и теми, кто только учится. Возникла необходимость в длительном периоде изоляции, именно так сформировалась массовая школа. Школа впервые физически отделила детей от взрослых и создала для них искусственную среду. Еще сильнее все начало меняться в XVIII–XIX веках. Философы Просвещения (особенно Жан-Жак Руссо с его трактатом «Эмиль») перевернули взгляд на природу ребенка. Ранее ребенок считался носителем первородного греха, из которого нужно было жесткой дисциплиной и «богоугодной» поркой выбить животное начало. Руссо и его последователи применяли концепцию tabula rasa (чистого листа). Ребенок стал символом природной невинности, «ангелочком», которого портит общество. Викторианская эпоха XIX века довела эту идею до абсолюта. Именно тогда возникла современная «индустрия детства»: специальная литература (где добро всегда побеждает), особые игрушки и отдельная мода, подчеркивающая невинность (матросские костюмчики, платья с рюшами). Пока одни дети гнули спины в угольных шахтах процветающей империи, для других буржуазия изобретала рафинированный мир. Так детство стало коммерческим продуктом. Самое интересное, что сейчас мы наблюдаем исторический «откат». Интернет и смартфоны успешно взорвали ту самую стену, которую культура старательно возводила триста лет. Дети снова, как в Средневековье, получили прямой доступ к нефильтрованному взрослому миру: насилию, порнографии, политическим кризисам. Трехсотлетний «карантин невинности» дал трещину, и институты (школа, семья) находятся в растерянности, пытаясь заклеить пробоину пластырем родительского контроля…