Оно начинается в паузах между выдохом и падением, там, где пятка впивается в тёсаный гранит. Меж истерзанных временем колонн, увитых сассапарилем, с гроздями свисающими, налитыми соком гнилостным; меж тел, еще не слившихся, но уже пронзенных стрелою аспида. Там, где луна еще в фазе ущерба — застыла серпом бледным на небе. Оперение её — жест мягкий, заводящий прядь пшеничную за ухо, острие — дрожь в кончиках пальцев. Нога ее тетива, отброшенная назад, словно в попытке убежать, но персты его, лишенные плоти — выстрел. Morte фаланги нагие терзают ткань у бедра, пуще сжимая, покуда не поползут на шелке лучи. Воздуха лишена: выбивает из ребер клетки, толкая на свои разинутые перси. Первый шаг — всегда ложь. Кто ведёт? Я? Она? Ты? Он? Но длань уж на спине, рисует круги на позвонках, обводя кажинный выступ. Музыка — шепот удушливый, звучащий рокотом. Зов оного — аутофагия звука, рождаемая меж трещин гурта, ставшего её костями. Первая нота — оголенные нервы, возникшие движением смычка; вторая — эхо, отбивающее набатом. Замер. Теперь и ждёт. Ты слушаешь? Questa è la mia confessione. Третья — молоток, забивающий гвозди памяти. Ничто до тебя, а после всё. И опосля, нажимает на косточки, заставляя выгнуться дугою — голова назад, выя обнажена. Глаза хризолит, обожженный солнца поцелуем — ловят мимолетное движение, покуда волосы ее не вздымаются вихрем в новом рывке. Ступни босые рисуют трещины в па бесчисленных. Два вперед, три назад, пять вперед, и вновь замерла. Четвертая нота: черные клавиши — ненареченные ночи, белые — дни безликие. Правой рукою играя марш смерти, левой сонату надежды. Но всё — sconforto. Контрабас ревет — терция его, осколки разбитых зеркал, впивающиеся в податливую плоть. Тишина тактов меж — кинжал, обернутый в бархат. Но она все танцует, даже зная, что лезвие прикрыто тканью. Он смотрит, и глазницы бездонные вспыхивают пламенем — тем самым, что горело благодатным. Всё ускоряется. Спиралью оборванных поцелуев — в вихре стремительных па, где кожа плавится воском. Шесть, девять, одиннадцать — пьяный такт, где взмахи рук лишь прелюдия. Движение бёдер — тугая спираль, где время соприкосновения ломает нефа своды, и тот с грохотом падает, рассыпаясь в полете прахом. И вот он — апогей. Его нога, заведенная назад, опосля замирающая на сгибе чуждого локтя, как палач, ловящий голову с эшафота. Balla, mia cara.