Наступили темные времена. Они продлятся не меньше месяца. Да, начала цвести ольха. Просыпаются, ворочаются почки, набухают, неумолимо и угрожающе раскрываются и заставляют Андреича кашлять и чихать, а нас - страдать не меньше, кажется, чем он. Хотя это не так: он страдает, конечно, больше, просто мы тоже страдаем. Если же ты сам, не дай Бог, чихнешь, он пожелает тебе здоровья, даже если будет в это время в другой комнате, и ты все равно услышишь его крик: "Будь здоро-о-ов!", - и обязательно еще столько же раз, сколько ты чихнешь, а не один-два, как взрослые, которые со второго раз делают друг другу, кажется, великое и даже неслыханное одолжение с тем самым "будь здоров!" уже просто сквозь зубы: ну сколько можно-то, да здоров ли ты, парень, да не к врачу ли тебе быстрее записаться, а то перезаражаешь всех нас тут, здоровых физически и морально... Нет, Андреич не таков, хоть и сам нет-нет да и чихнет, несмотря на принятые меры, а только и эпипен есть в кармане теперь всегда наготове, хоть он и от пищевой аллергии прежде всего, и вообще на крайний случай... И к доктору поедем завтра, который обещал посодействовать в устройстве на клинические испытания долгожданной вакцины. А пока эпипен в кармане, еще одна ручка - в детском саду, а сам Андреич весел до неприличия в то время, как все вокруг переживают за него, хоть, может, и не надо драматизировать (а кто драматизирует-то?), и он рассказывает мне на ночь знаменитую историю своей встречи с шоколадным метеоритом еще в то время, когда он был в космосе, а мы с Дашей только готовились его встретить. И как же он тогда полакомился... И до сих пор он помнит вкус того шоколада, довольно-таки, между прочим, горячего... И я не уверен, что этого не было; нет, я не уверен... -- Я так люблю всю свою семью... -- говорит Андреич, вздыхая на плече у Маши, которая и сама-то млеет от этого и от всех его слов... А что, ничего себе семейка.