О «шизофрении» пастырства и цельности души. Часто думаю о той двойственности, в которой мы существуем. С одной стороны, ко мне приходят люди, ищут слова, утешения, надежды. Им нужно, чтобы я слушал не формально, чтобы понимал суть, чтобы не отмахивался. Им нужна встреча. А с другой стороны, я сам — человек, и у меня самого внутри не всегда гладко - не меньше, чем у них. В народе иногда думают: священник должен быть этаким «осознанным» человеком, у которого все проблемы уже позади, который возвышается над житейской суетой. Но чем дольше служу, тем яснее понимаю: это утопия. Более того, если бы я вообразил себя таким, я бы тут же перестал быть христианином. Христос пришел не к праведникам, а к грешникам. Значит, и я, в какой-то степени, должен(?) оставаться в числе этих «грешников», чтобы понимать, зачем Он пришел. Мои собственные нерешенные вопросы, моя борьба, мои падения — это не багаж, который надо спрятать в шкаф перед выходом на амвон. Это единственная почва, на которой может вырасти настоящее сострадание. Апостол Павел сказал замечательную вещь: Христос искушен во всем, кроме греха. Искушен — значит, пропустил через Себя, значит, знает эту боль изнутри. Так и я: если у меня нет моих личных болей, как я пойму чужую? Но тут возникает другая опасность, очень тонкая. Иногда кажется, что выход заключается в умении «отключаться». Вот я вхожу в алтарь и забываю о своих проблемах, становлюсь чистым проводником, инструментом. А выхожу, и снова я, со всей своей усталостью и раздражением. На первый взгляд удобно. Но по сути это путь к катастрофе. Это действительно похоже на раздвоение, на какую-то мягкую форму душевной болезни. Потому что человек не может жить в двух мирах, не сшивая их внутри себя. Если я буду играть роль, надевать рясу как маску, за которой пустота или озлобление, я просто сломаюсь. Нельзя искренне молиться у Престола, а через час срываться на домашних, забыв, о чем только что просил Бога. Так что же делать? Как быть цельным, если внутри война, а снаружи должное служение, требующее отдачи? В православной традиции есть понятия, которые помогают это осмыслить. Это трезвение и предстояние. Я выхожу к людям не от своих проблем, но и не без них. Я выношу их с собой, как открытую рану. Но я учусь (всю жизнь) ставить в центр не свою боль, а Христа. Представьте двух утопающих, которые держатся за один круг. Я тону не меньше того, кто пришел ко мне. Может быть, даже больше, потому что знаю о себе то, чего не знает он. Но круг тут один. И моя задача не в притворстве, что я не тону, а ухватиться за этот круг изо всех сил и протянуть руку другому. В этой концентрации усилия воли и молитвы. Я говорю про себя: «Господи, вот я. Со своей усталостью, со своей обидой, со своей головной болью. Но сейчас передо мной Ты, в лице этого человека. Закрой на время мои глаза на мою боль, открой их на его боль. Дай мне Твою любовь, потому что своей у меня не хватит». Я вижу свою жену и думаю, что это состояние похоже на материнство. У матери может болеть голова, может быть бессонница, может быть усталость до звона в ушах. Но ночью плачет ребенок, и она встает. Она не перестает чувствовать свою боль, она просто отодвигает ее, делает неглавной. Потому что есть любовь, которая сильнее. Это не шизофрения. Это жертвенность. Священство и есть жертвенное служение. Поэтому я не верю в образ священника без проблем. И не верю в образ священника-отключателя. Я верю в священника, который учится свою боль и чужую боль приносить Богу вместе, в одной молитве. И здесь происходит удивительная вещь: когда начинаешь распутывать чужой узел, твой собственный часто ослабевает. Когда утешаешь другого, Господь незаметно утешает тебя. У священников есть эта попытка цельности. Очень трудная, почти невозможная, но дающаяся именно в тот момент, когда перестаешь надеяться на себя и начинаешь надеяться на Того, Кто стоит в центре. А иначе - только ложь.