На курсе Елены Семеновны Чижовой наша группа впечатлилась «Мартовскими идами» Уайлдера, мы несколько ночей провели без сна в нашем чатике, где делились догадками о фабульном конфликте романа. Ключиком оказалась зависть Цезаря, величайшего из великих к Катуллу, поэту. Всеми доступными способами Цезарь пытался понять сущность таланта поэта, который поносил его, правителя, и возносил до небес Клодию, даму полусвета, к которой сам Цезарь когда-то питал светлые чувства, сменившиеся презрением. Цезарь присутствовал при смерти Катулла, как будто бы ждал ответа от богов, почему же этому человеку невысоких достоинств был дан светлый талант. Я не могу ровно относиться к поэзии Марины Цветаевой, мне близка эта боль и витиеватость, но не могу и смириться с некоторыми подробностями её биографии. Чем больше читаю о средней дочери, сгинувшей в детском доме, тем сложнее принять. Но, когда я слышу или читаю вот эти нижеследующие строфы, а особенно в исполнении Аллы Пугачевой, чье эмоциональное исполнение вообще доводит меня до слез, я точно понимаю, что есть такие слова, ноты, сюжеты, эскизы, чертежи, которые просто должны проявиться в этом нашем мире, а уж, кто их приносит, не так важно. И ведь именно здесь, рядом с Феодосией, Марина Цветаева загадала, что, если Сергей Эфрон, ухаживавший за ней юный гость Волошина, подарит ей сердолик, она отдаст ему свое сердце. И он, представьте, себе, нашел и подарил. Спустя два года после знакомства, Цветаева написала эти стихи. Уж сколько их упало в эту бездну, Разверзтую вдали! Настанет день, когда и я исчезну С поверхности земли. Застынет все, что пело и боролось, Сияло и рвалось. И зелень глаз моих, и нежный голос, И золото волос. И будет жизнь с ее насущным хлебом, С забывчивостью дня. И будет все — как будто бы под небом И не было меня! Изменчивой, как дети, в каждой мине, И так недолго злой, Любившей час, когда дрова в камине Становятся золой. Виолончель, и кавалькады в чаще, И колокол в селе… — Меня, такой живой и настоящей На ласковой земле! К вам всем — что мне, ни в чем не знавшей меры, Чужие и свои?! — Я обращаюсь с требованьем веры И с просьбой о любви. И день и ночь, и письменно и устно: За правду да и нет, За то, что мне так часто — слишком грустно И только двадцать лет, За то, что мне прямая неизбежность — Прощение обид, За всю мою безудержную нежность И слишком гордый вид, За быстроту стремительных событий, За правду, за игру… — Послушайте! — Еще меня любите За то, что я умру.