Вставай, друг, кофе готов. Твой любимый фильтр, ну вставай же. Очнись поскорее. Зачем же ты куришь, если в комнате, в нашей обители, дурно пахнет. Я выброшу твою пепельницу, а ты в свою очередь выброси оставшуюся пачку. Бросай, и вставай наконец! Посмотри в окно, видишь, как все побелело, — это тобой нелюбимая зимушка постаралась. До пары сорок минут, надо спешить. Одевайся поскорее, но для начала умойся. Вид у тебя грустный какой-то. Не плакал ли ты сегодня ночью? Я, конечно, не посмею спросить, почему и как сильно, но ты видишь мою руку? Она готова прилечь на твое плечо в знак моего уважения к тебе. Это значит, что я твой брат. Ты можешь мне рассказать, не бояться. Ты мне всегда казался твердым человеком, умевшим вовремя изнежиться, чтобы не очерстветь. Так и сейчас ты мягкий, и чуйка не подвела меня. Запах свежеприготовленного кофе тебя утешит, и утро покажется не таким смрадным. Садись да пей. Я не посмею потревожить словом. Наверное, я все еще стесняюсь тебя. Помнишь, совсем недавно я спрашивал тебя, бросил бы ты все, и уехал бы со мной куда-нибудь в Грецию, если бы того дала возможность? Ты отрицательно покивал головой, сказал, что там делать, если не будет человека. Тогда ты меня очень обрадовал. Ведь будь ответ иным, я бы посчитал тебя полным дураком, — таким порой я вижу себя. Не бегство, но полное отречение от люда есть просветление. Так я иногда считаю, затем по разным веским причинам передумываю или забываю. Я тебе благодарен. Что же там правда делать без человека? С кем мне поделиться со всем? С кем разделить? О чем поспорить, с чем согласиться? За что удержаться в полушарии без чьей-то мягкой руки, чьего-то шепота ночью? И все же… А все же спозаранку о таких вещах думать неблагоприятно для души. Допивай кофе, одевайся, и давай уже наконец мне сюда эту русскую зиму, ее шальную метель с дурной ледяной дорогой по пути к метро. Я не хочу все это потерять. Я так живу.