Я списал это на стресс Стаса перед поступлением. Но следующей ночью его увидела Вика. Она позвонила мне в слезах. Она поссорилась с родителями. Сидела на балконе, плакала. И увидела его, стоящего внизу, у дерева. Он предложил ей забрать ее обиду и одиночество. Сказал, что знает, каково это, когда тебя никто не понимает. Я понял, что это не совпадение. Он приходил к ним. По одному. Он находил их в моменты слабости, отчаяния, и предлагал сделку. Он предлагал избавление. Я видел его на четвертую ночь. Я сидел у себя в комнате и мучился мыслями о Вике, о своей нерешительности. И почувствовал на себе взгляд. Он стоял за окном, по ту сторону стекла. Молодой парень с печальными глазами и странной, кривой улыбкой. Я не слышал голоса, но его слова возникли у меня в мозгу, ясные и четкие: «Любовь приносит только боль. Я знаю. Я могу забрать эту боль у тебя. Тебе станет легко. Пусто. Тихо». Я в ужасе отшатнулся от окна. Я не знал, что это, но инстинктивно чувствовал, что на это предложение нельзя соглашаться. А Стас согласился. На следующий день он пришел к нам на речку. Он был другим. Спокойным. Даже слишком. Его вечная тревога, его дерганая энергия исчезли. Он улыбался тихой, безмятежной улыбкой. — Я все сдал, — сказал он. — Точнее, я понял, что это все неважно. Такая суета. Он говорил странные вещи, смотрел куда-то вдаль. Катя пыталась обнять его, но он отстранился. — Не надо, — сказал он. — Прикосновения — это тоже суета. Мы не понимали, что происходит. А через два дня его нашли. В старом сарае за его домом. Он повесился. На простой пеньковой веревке. В предсмертной записке было только одно слово: «Тишина». Теперь мы все поняли. Это не было просто привидение. Это было проклятие. Раскопав могилу, мы не выпустили его. Мы «подписались» на его судьбу. Он не мстил нам. Он предлагал нам свой путь. Он был заперт в вечном цикле своей предсмертной боли, и теперь он мог «сдать ее в аренду», поделиться ею. Тот, кто соглашался, избавлялся от своих проблем, но получал взамен его тоску. Его отчаяние. Его веревку. Мы с Катей и Викой были в панике. Катя рыдала без умолку. Она видела его прошлой ночью. Он стоял у ее кровати и предлагал забрать ее горе по Стасу. Мы должны были что-то делать. Мы должны были закрыть дверь, которую сами открыли. — Нужно закопать его обратно, — сказала Вика. — И попросить прощения. Этой же ночью мы снова пошли на перекресток. Разрытая могила выглядела как незаживающая рана на теле земли. Старая веревка все так же лежала на траве. Когда мы подошли, он уже был там. Он стоял у ямы, и на этот раз он не был полупрозрачным. Он был почти материален, напитанный нашим страхом и горем Стаса. «Вам больно, дети, — раздался его голос у нас в головах. — Я могу помочь. Я заберу вашу боль. Всем станет тихо». Катя закричала и бросилась бежать. А мы с Викой остались. Я смотрел на него. На этого несчастного парня, который сто лет назад сделал свой страшный выбор. И я видел в нем не монстра. Я видел в нем бесконечное одиночество. — Мы не хотим твоей тишины, — сказал я, сам удивляясь своей смелости. — Мы пришли не за этим. Я взял лопату. Вика взяла вторую. Мы не смотрели на него. Мы начали закапывать яму. Мы бросали землю на остатки развалившегося ящика. «Что вы делаете? — его мысленный голос был полон недоумения. — Зачем вы это храните?» — Потому что это твоя боль, — ответила Вика, не переставая работать. — И никто не должен ее забирать. Никто не должен ее повторять. Мы не проводили ритуал. Мы не читали заклинаний. Мы просто хоронили его. По-человечески. С уважением к его трагедии. Когда мы закончили, на месте ямы снова был аккуратный холмик. Я подошел и положил на свежую землю несколько лесных цветов. — Мы не знаем твоего имени, — сказал я. — Но мы просим у тебя прощения. За наше любопытство. За наше неуважение. Покойся с миром. Призрак смотрел на нас. Его фигура начала мерцать, становиться прозрачной. Кривая улыбка исчезла с его лица. Осталась только печаль. А потом он просто растворился в ночном воздухе. Мы ве