Глава 5. Ночь и сон Амина укрылась толстым шерстяным одеялом до самого подбородка. Печка тихо потрескивала, отбрасывая на стены тёплые оранжевые блики. Комната была небольшой, но такой уютной, какой Амина не видела уже много лет: ковёр на полу с традиционными горскими узорами, занавески с вышитыми цветами, на полке — маленькая лампа и две книги, которые Имран оставил заранее. Одна — учебник биологии с цветными картинками, вторая — детектив. Амина не стала их открывать. Она просто лежала, глядя в потолок, где тени от огня танцевали медленно, как листья на ветру. Тепло от печки медленно растекалось по телу — от пальцев ног, которые наконец перестали мёрзнуть, до плеч, которые всегда были напряжены в ожидании крика или удара. Она закрыла глаза. Впервые за годы дверь не была заперта на ключ. Никто не стоял за стеной, прислушиваясь к её дыханию. Никто не говорил: «Не спи, вставай, убирай». Она позволила себе расслабиться — сначала плечи опустились, потом руки легли свободно вдоль тела, потом ноги вытянулись под одеялом. Дыхание стало ровнее. Сон пришёл не сразу — сначала обрывками, как старые фотографии, которые кто-то разбрасывает по полу. Она видела маму — живую, с длинными волосами, пахнущими лавандой и свежим хлебом. Мама сидела рядом с ней на кровати, гладила по голове и шептала: — Будь сильной, доченька. Аллах видит всё. Он не оставит тебя. Потом картинка сменилась: больничная палата в Грозном, мама лежит, худенькая, почти прозрачная, кожа как бумага. Она берёт Амину за руку и говорит тихо: — Не вини отца… он слаб. Но ты — сильная. Ты выживешь. Амина хотела ответить, хотела сказать: «Мама, не уходи», но голос пропал. Палата растворилась, и вот уже тёмная комната в их старом доме. Запертая дверь. Голос Зухры снаружи: — Сиди здесь, пока не научишься слушаться. Не получишь еды, пока не попросишь прощения. Голод — острый, режущий, как нож в животе. Синяки на руках горят огнём. Амина проснулась на секунду — сердце колотилось так сильно, что казалось, его слышно в тишине комнаты. Она села, огляделась. Дверь открыта. Печка горит. За окном — звёзды. Никто не кричит. Никто не стучит. Это был только сон. Она легла обратно, подтянула колени к груди, обхватила себя руками. Сон вернулся — уже мягче, теплее. Теперь она видела сад за домом Имрана: абрикосы в цвету, белые, как снег. Его сестра Лейла стоит рядом, срывает цветок и даёт ей: — Смотри, как красиво. Весной весь сад будет таким. Марьям зовёт из кухни: — Идите есть, девочки. Имран стоит в стороне, но не подходит близко — просто смотрит, как старший брат, как учитель, который знает, что всё будет хорошо. Амина улыбается во сне — тихо, едва заметно. Впервые за годы улыбка пришла от покоя. А в это же время, в старом доме на окраине села, отец Амины сидел за низким столом в кухне. Свет тусклой лампочки падал на его лицо — усталое, с глубокими морщинами вокруг глаз и рта. Зухра стояла у плиты, мешала что-то в кастрюле, но движения были резкими, раздражёнными. Она не смотрела на мужа, но голос её был полон яда. — Они её забрали, — сказал отец тихо, глядя в чашку с остывшим чаем. — Я знал,что это точно тот учитель и его отец. Только что двое стариков из их семьи сказали: «Она остаётся у нас». Зухра фыркнула, не оборачиваясь. — И пусть забирают. Меньше рта кормить. Лентяйка была, только мешалась под ногами, вечно ныла, вечно смотрела своими глазами, как будто мы ей должны. Отец поднял взгляд — тяжёлый, усталый. — Она моя дочь. Зухра резко повернулась, руки в боки, глаза прищурены. — Твоя дочь? А когда она маме своей помогала, ты где был? Когда она болела, ты где был? А теперь, когда чужие люди её забрали, ты вдруг вспомнил, что она дочь? Слишком поздно вспомнил. Отец молчал долго. Потом сказал, почти шёпотом: — Я устал. От болезни её матери. От слёз. От всего. Ты сказала: «Женись, дом без женщины — не дом». Я послушал. Зухра усмехнулась горько, шагнула ближе, голос стал ниже, вкрадчивее — она знала, как на него действовать. — А что скажут люди? Подумай. Твоя дочь ушла к чужим. Живёт