Меня давно занимает гегелевский закон перехода количества в качество в применении к сочинению музыки. Не к каждому из композиторов в отдельности, а к ним вместе взятым, как к группе. Композиторов стало много. На что это влияет? Часть изменений очевидна - избыток информации, сложно выбиться в звезды; длинный хвост, невозможно послушать всё нужное (и легче упустить ценное, что именно для тебя написано и тебе подошло бы); все новинки тиражируются, любое творчество превращается в коллективное по факту того, что твою полянку всегда раскапывает еще как минимум человек десять (или сто); роль отборщика/куратора становится важнее роли автора итд. А вот еще пара идей. Первая. Чем больше народу в системе, тем охотней она поддерживает гомеостаз, и тем сложнее устроить в ней революцию или как-нибудь значимо изменить. Когда значимых композиторов в системе пара десятков, один Балакирев имеет шанс убедить всех, что две лучшие тональности на свете это си минор и ре-бемоль мажор - и мы видим их в самых неожиданных местах, от Второй симфонии Бородина до "Ромео и Джульетты" Чайковского. Когда композиторов как частиц в броуновском движении, они статистически уравновешивают друг друга. Музыка как система живет в режиме постоянных флуктаций, хаотично варьирует контуры (как амеба выбрасывает ложноножки), но в целом никуда не движется. Это одна из граней ответа на любимый вопрос досужей публики "куда делись новые гении"? Да никуда, они тут, рядом с нами - просто общественный консенсус, назначающий композиторов в гении, теперь состоит из тысяч игроков и между собой они не договорятся никогда. Чтобы такую высокоинертную систему поменять, нужно ждать и использовать редкие точки бифуркации - или ждать, когда она деградирует до более простой структуры, в которую может вторгнуться новый значимый игрок. В этом смысле меня очень интригует появление в нулевых группы СоМа - но пейзаж, который был тогда вокруг, кажется, нигде толком не описан. Может быть, идеология музыкального прогресса - это тоже функция от количества. Она работает в определенных численных рамках и перестает работать при превышении некоего порога численности. Возможно, это верно и не только для музыкального прогресса. И вторая идея. Границы языка расширяются под давлением численности композиторов. Чтобы композитор смог найти свою яркую, отличную от других идентичность, ему нужно делать все более редкие вещи. Даже к черту оригинальность - достаточно просто не повторять в точности то, что уже было. Для этого нужен некий спектр возможностей. В каждый момент времени текущая музыкальная система предоставляет эти возможности. Они большие, но небезграничные. Тональная система могла вынести столько-то композиторов - или, вернее, в ее рамках можно было написать столько-то в достаточной степени непохожих друг на друга сочинений. Но композиторов становилось больше, объем написанной музыки тоже понемногу рос - и в итоге превысил планку. Язык сломался, все значимые пермутации в старой системе были опробованы. Потребовались новые. Для этого систему языка пришлось менять на другую, которая дает больше возможностей. (Все это рассуждение, конечно, похоже на мысли Хомского о генеративной грамматике - ну и пусть.) Почему микрохроматика не прижилась в XVI веке? Потому что она была избыточна - прикольный эксцентричный опыт, который для функционирования системы в целом не требуется. Более скромных ресурсов хватало, чтобы впитать всех тогдашних композиторов. Паровой двигатель, как известно, изобрели в античности, а работающая подводная лодка была известна к началу XVII века. Но они были системно не нужны и поэтому не прижились. Их время пришло позже. Точно так же пришло время микрохроматики. За XX век она прошла путь от экспериментов одиночек к разновидности нормы. В XXI веке, похоже, дальнейшее движение в эту сторону неизбежно. Аналогично со всеми другими изобретениями. Давление численности вынуждает интегрировать их в систему и использовать, чтобы найти среди массы композиторов самого себя.