Стас Мокин. Японский бог. – Санкт-Петербург : журнал на коленке, 2024. – 80 с. Литературный наив, как известно, может происходить от неумелости – или, наоборот, от искусности. Во втором случае – случае стилистического приема – отказ от сложной инструментовки уже становится нарочитым средством. Случайные или преднамеренные неумелости в стихах Стаса Мокина неизменно освещены свидетельствами искушенности их автора. Задача, которую, по-видимому, он себе ставит – в том, чтобы соединить две крайности: литературно нагруженное высказывание должно оказываться и беззащитным самовыражением – не в целях художественной игры, а для обнажения действительной уязвимости. Мокин стремится передать беспричинное тревожное состояние, когда в человеке все переворачивается от соприкосновения с миром, с другими да и с самим собой: одни мы на земле ненужные себе нас где-то двое а бывает трое и шапка не горит на воре и мы бредем по мостовым и площадям и ждем когда нас пощадят а кто? нас и никто не трогал но отчего так страшно стало вдруг и плохо Этот разговор о трудной экзистенции часто лишен убедительности потому, что как такового мира поэт и не замечает, детали остаются за скобками, в глаза бросятся разве что серые безликие «мостовые и площади». Поэт занят тем, что происходит у него внутри – эмоциональным шумом, который не дорастает до очищающего трагизма, потому что не обогащается музыкой снаружи. Отрывки, составившие книгу, собранны из прямолинейных формул, расхожих фраз, вышедших из эксплуатации лирических оборотов –  упор здесь на минорные ощущения, которые скупая оболочка и должна передать: я скрывался от них в чащобах это слово уже не знакомо тем и этим моим знакомым только я понимаю о чем я и поэтому написал вам и поэтому мы тут застряли но над крыше опять засияли ангелы что летали над нами лет пятнадцать назад может двадцать я хочу умереть послезавтра Форма согласуется с содержанием, которое, однако, надындивидуально, лишено узнаваемых частных черт. Лирический субъект этих стихов – не сконструированная маска, но и не Мокин сам, а некий одинокий, пораженный жизнью человек вообще. Мокинская поэзия словно пытается – путем инволюционного движения от современности, через парижскую ноту, обэриутский абсурд и отчасти символистское мироощущение – дойти до какой-то подростковой, если не младенческой угловатой прелести, где только прямое, беззащитное, наивное и возможно. Пока выходят такие перелицовки: хорошо что нас не слышно хорошо что мы ушли нет войны танцует кришна ночью лишь кричат коты мы заботы злой печали нет любви и нет страны мы с тобою одичали но как весело хы-хы ты живешь на невском вроде… (На фоне георгивановских отголосков особенно заметна беспомощность и необязательность четных строк.) Или такое незатейливое – и совершенно обескровленное, несмотря апелляцию к зудящей телесности: чешется и болит нет ничего. ложись. спи мой родной усни нет ничего внутри Герою этих стихов (неизменно находящемуся в подростковой позиции жертвы), понятно, можно посочувствовать. Но между сочувствием и эстетической сопричастностью – огромная разница. Сама поэтика тут еще не зрелая, не сложилась до конца и выхода из нее в новое индивидуальное (пусть и с чертами наива) не видно. Своим странным устройством эти стихи сперва могут заинтересовать, но после полудюжины, ну десятка текстов, транслирующих, в сущности, то же самое, становится уже скучно (с литературной, конечно, точки зрения). #поэзия #критика