День снятия блокады Ленинграда. Для кого-то это просто день, для кого-то праздник, а для меня — истории, что я слышала от своей бабушки. Вот одна из них о том, как блокада начиналась. Бабушкин папа, мой прадедушка, заместитель командира полка, в первые дни войны был отправлен из Ленинграда под Мурманск, где погиб летом сорок первого года. Моя прабабушка с двумя детьми, девочками двух и десяти лет, осенью попала в одну из первых волн эвакуации из Ленинграда в Казахстан. Немцы наступали столь стремительно, что составы с вагонами для перевозки скота, теплушками, как их называли тогда, набитыми испуганными людьми, часто оказывались буквально на линии боёв. Во время одной из многочисленных остановок, ведь навстречу им шли эшелоны с солдатами и оружием, которым надо было уступать дорогу, поезд оказался недалеко от подмосковного города, вроде, Клина и ночью люди в переполненных теплушках не могли спать из-за звуков недалекого боя, не прекращавшегося всю ночь. А утром показались толпы беженцев, мирных людей, не солдат, бежавших от гнавшейся за ними войны. Это были испуганные, одетые кто во что, с наспех собранными мешками одежды, женщины и дети, спасшиеся от снарядов и пуль, но теперь не понимавшие, что им делать дальше. Часть из них прибилась к поезду с ленинградцами в попытке найти хоть какое-то место в переполненных вагонах. Это были молчаливые лица обычных людей, вдруг увидевших не поддающуюся определению бесчеловечность войны, и от этого переставшие говорить. Перепачканные, с безумными глазами, слезами и криками, но без слов, потерявшихся в бессмысленности и жестокости происходящего. Одна из них, красивая женщина средних лет в разорванной кофте, со следами копоти на руках и лице, стояла перед вагоном, прижав к груди горшок со сломанным фикусом и печную кочергу. Это было всё, что она смогла спасти. Постояв несколько минут, она, как будто очнулась, с удивлением посмотрела на странные вещи у себя в руках, вздрогнула, слабо улыбнулась моей десятилетней бабушке, разжала руки, выронила кочергу с фикусом прямо перед собой на дорогу, и, равнодушно глядя вдаль и не видя ничего, куда-то побрела, запинаясь о камни железнодорожной насыпи, неловко взмахивая от этого руками…