Привет, чат. Спустя, как кажется, целую жизнь домучал я таки «Бесконечную шутку» — магнум опус Дэвида Фостера Уоллеса и одну из самых больших книжек, что мне когда-либо доводилось держать в руках. А значит, книжный недоклуб возвращается, время сбросить с души этот камень, от которого я никак не мог избавиться больше года. Признаться честно, я даже не знаю, как подступиться к этой рецензии. «Бесконечная шутка» — это «одна из величайших книг XX века», «черная комедия и философский роман идей», манифест новой искренности, «текст, который обновляет само представление о том, на что способен жанр романа»... Но, прежде всего, это огромный кирпич на 1,5 кг и 1 300 страниц, каждая из которых еще и вмещает в три раза больше текста, чем, к примеру, страничка в последней книге Пелевина. Как вы, возможно, знаете, я в целом тяготею к большим книгам. К тем, что готовы позволить себе вдавить паузу между очередными сюжетными поворотами и подарить мне лирическое отступление с велеречивым описанием потрескавшейся дублинской плитки страничек эдак на семь. Короткие формы еще со времен знакомства с Чеховым в школьной программе оставляли меня голодным до этих деталей, до пространных, но таких характеризующих диалогов, не зажатых в рамки жанрового лимита, и до бессобытийных, мирных, бытовых сцен, способных рассказать о мире и персонажах гораздо больше, чем их функциональные реплики или активные действия по разрешению конкретных сценарных конфликтов. Помимо этого, я всегда говорил, что предпочту роман, условно, о не сулящей никаких опасных для жизни ситуаций проблеме писательского ступора или там, не знаю, простой сломанной кофемолки любому круто сваренному детективу — «Бесконечная шутка» это моё убеждение порядком так проверила на прочность. Уоллес не просто позволяет себе порой сделать паузу, он в целом, в общем-то, и не снимает ход сюжета с ручника, чтобы со вкусом рассказывать буквально обо всем, что ему в моменте приходит в голову: от бесконечно динамической игры в теннис до почти статичных съемок артхаусного кино, от подростковых поисков себя до вполне зрелых кризисов смысла жизни, от широких пейзажей американо-канадских прерий до узких морщин в уголках глаз какого-нибудь случайного персонажа. Ты никогда не знаешь, что в следующее мгновение привлечет автора и заставит его отправиться в очередной многоабзацный описательный трип, махнув рукой на и без того замученную разорванной в клочья хронологией и сомнительной событийностью сюжетку. Вот персонажи садятся смотреть кино — наконец-то, движение! — но далее мы получаем псевдоисторический экскурс про внутрисюжетную Америку и ее лидеров, их привычки, детали про эмоциональные реакции зрителей и их положение в национальном теннисном рейтинге, заметки про съемки фильма и отношение режиссера со своим сыном, пищевые привычки младших воспитанников в Энфилдской теннисной академии, влияние сахара на детей, различия в менталитете канадцев и американцев, экологию, регламент выброса мусора, кустистые брови одной из зрительниц и много, много всего другого. А ко всему этому благолепию — знаменитые сноски. Мы с вами как-то уже говорили о сносках, когда я рецензировал «Дом листьев» — здесь ситуация во многом похожа. Уоллес упивается этим приемом. Его примечания и описки занимают добрые 150 страниц в конце книги, и некоторые из них способны вырвать вас из чтения непосредственно основного корпуса текста на добрых минут 15. Но если Данилевский так высмеивал научную гипертекстуальность, то Уоллес использует их, скорее, в качестве дидактического инструмента — чтобы через дискомфорт с бесконечными перелистываниями страниц туда-сюда научить своего читателя смирению и усидчивости, без которых преодолеть тот путь, на который последний ступил, будет проблематично.