Бог на койке №2. Последний разговор с Нектарием Эгинским. Митрополит умирает в палате для нищих. Директор больницы не верит, что этот старик в грязной рясе – епископ. Что остается от человека, когда болезнь срывает все маски? Запах карболки. Металлические судна в углу. Скрип пружин на соседней койке. Ноябрь 1920 года, больница «Аретеион» в Афинах. Палата для неизлечимых бедняков. Я дежурю в палате. Вокруг - множество парализованных. Врачи не обещают ничего. Говорят: «Привыкайте». К чему привыкать? К тому, что ты – овощ? К тому, что даже до туалета не дойдешь сам? Вчера вечером привезли нового. Маленький старичок в грубой шерстяной рясе. Монахиня Евфимия что-то долго объясняла директору в коридоре. Я слышал обрывки разговора: – У него нет денег. – Он монах? – Он епископ. Директор рассмеялся. Не поверил. В таком виде епископы не ходят. Его положили на койку напротив. Койка номер два. Первая ночь Он не стонет. Это странно. Я вижу, как его тело корчится от боли – острый простатит, рак, что-то там с мочевым пузырем, я не понял толком. Врачи переговаривались утром. Сказали: «Недолго осталось». Но он молчит. Только сжимает зубы. Губы шевелятся. Молится, наверное. Ночью я не выдерживаю. – Владыка, – шепчу я. – Вам больно? Он открывает глаза. Темные, глубокие. Усталые. – Больно, – говорит он тихо. – Но это ничего. – Как это «ничего»? – я почти злюсь. – Вы же епископ. Почему вы здесь? Почему вас не положили в нормальную палату? Почему вы один, без помощи? Он молчит. Потом улыбается. Странная улыбка – не грустная, не горькая. Просто спокойная. – Бог близко не тогда, когда мы летаем, – говорит он. – А когда мы разбиты. Я не понимаю всего. Но спорить не хочется. Второй день. Разговор о справедливости Утром санитар приносит завтрак. Жидкая каша. Хлеб. Чай без сахара. Старик почти не ест. Только пьет воду. Губы потрескались. Кожа на руках – как пергамент на костях. Я смотрю на него и думаю: где справедливость? Он служил Богу всю жизнь. Построил монастырь. Учил монахинь. Помогал беднякам. А теперь умирает здесь, в этой вонючей палате, как бродяга. – Владыка, – говорю я снова. – Разве это справедливо? Вы всю жизнь отдали Богу. А Он... вот так? Он смотрит на меня долго. Потом говорит: – Золото очищается только в огне. Если Бог хочет сделать из меня золото, Он должен меня расплавить. Болезнь – это огонь. Она сжигает все лишнее. Остается только то, что настоящее. – Но это же больно! – я почти кричу. – Зачем нужна эта боль? – Чтобы я не забыл, кто я, – говорит он тихо. – Без боли я мог бы подумать, что я великий. Что я епископ, митрополит, учитель. Боль показывает правду: я просто старик, который не может сам дойти до туалета. Я молчу, ведь он прав. Третий день. О врагах Ночью его состояние ухудшается. Приходит медсестра. Делает укол. Морфий, наверное. Он не сопротивляется. Только шепчет что-то. Утром я спрашиваю: – Вы молились? – Да, – говорит он. – За себя? – Нет. За тех, кто меня предал. Я не понимаю, возмущаюсь. – И у Вас хватает решимости молиться за них? – я не верю своим ушам. – Да, – говорит он просто. – Потому что они не знали, что делают. Они боялись. Страх делает людей жестокими. Я не могу их ненавидеть. Ненависть – это яд. Она убивает того, кто ее носит. Я смотрю на него и думаю: как? Как можно не ненавидеть тех, кто разрушил твою жизнь? Он словно читает мои мысли. – Если я буду ненавидеть их, я стану таким же, как они. Страх и ненависть – это одно и то же. Они убивают душу. Прощение – это единственное, что дает свободу. Не им. Мне. Четвертый день. Тишина Он почти не говорит. Лежит тихо. Дышит тяжело. Губы шевелятся, шепча молитву. Санитары переговариваются в коридоре: «Сегодня-завтра». Вечером монахиня Евфимия приходит снова. Сидит рядом с ним. Плачет тихо. Он гладит ее руку. – Не плачь, – шепчет он. – Я иду домой. Она кивает. Но слезы не останавливаются. Я смотрю на них и думаю: чего мы боимся? Смерти? Или того, что мы так и не успели стать настоящими? Пятая ночь. 8 ноября Ночь. Тишина.