где же тогда черпать оправдание? каждый раз, открывая цифровую страницу с желанием написать рецензию на масштабный текст, нахожусь в психологическом параличе и одновременно в несмелом предвкушении. ‘благоволительницы’ джонатана литтелла ежедневно продолжают напоминать о себе разбросанными по столу и телефону заметками, обрывками мыслей, так что постараюсь выплеснуть из себя этот генерирующийся поток информации; наконец, структурировать и, возможно, до конца разобраться в романе. уверена, вы хоть раз слышали о ‘благоволительницах’; текст наделал немало шума по выходе. сс’эсовец максимилиан ауэ постфактум рассказывает о своем вкладе в ‘окончательное решение еврейского вопроса’ во время второй мировой. он проходит с айнзацкомандами восточный фронт; побывав на кавказе и пережив сталинград, возвращается в берлин и предпринимает еще немало поездок до последних дней войны, включая финальную. подлинные исторические имена, события и последствия, и ауэ как выдуманная проекция. написать многостраничный текст о геноциде, фашизме и черных глубинах человеческой души, представляя события сквозь рефлексию ‘злодейской стороны’ — задачка со звездочкой. одна из самых тяжелых страниц нашей истории покрыта слоем такой боли, что с течением времени оказалась завернутой в саван, неприкасаемой. говорить о произошедшем тяжело, не говорить опасно. влезть в культ трагедии и показать ‘человечность бесчеловечного’, даже с литературного плацдарма, — нарушение негласных табу. но я рада, что литтелл это сделал. ‘благоволительницы’ — поистине знаковый, сильный текст, полный любви и оммажей к огромному количеству литературных имен и произведений (особенно мне понравилась ‘лермонтовская’ линия главного героя в пятигорске и ‘гоголевский’ ‘нос’ в одном из финальных эпизодов в бункере). сквозь многообразие линий и смыслов через рефлексию ‘орудия убийства’ прорывается лейтмотив романа: все существование человечества основывается на убийстве других. конкуренция, уничтожение — естественные состояния, а понятий добра и зла как таковых не существует в природе. человек, являясь отражением общей массы и руководствуясь (или нет) ее мыслью, сам трактует собственные деяния по отношению к другим как добрые или злые. и вот вопрос, над которым я продолжаю размышлять: переведи мы разговор в плоскость современности, где все возможные субъекты-носители высшей власти для конкретного человека (в большинстве своем, worldwide) не имеют такого определяющего значения, как раньше, не окажется ли действительность именно такой? в одной из бесед максимилиана литтелл голосом героев говорит, что человечеству всегда была необходима власть выше общей массы. сначала это был бог, затем император, король. впоследствии народ, нация. один человек в стране, хотевшей доказать свою исключительность, явился случайным зеркалом общей народной воли. хотел ли каждый немец становиться палачом? не думаю. хотел ли он как часть целого дойти до конца в поиске истины? очень вероятно. виновен ли наблюдатель? виновен ли участник? на оба вопроса автор отвечает положительно, и это, кажется, не подвергается сомнению. кто-то оказался в канцелярии, а кто-то у расстрельной ямы. джонатан литтелл в рассуждениях аппелирует к греческому пониманию вины. воля единого человека не играет роли; если вмешательство ‘божественного’ и можно было рассматривать как снятие ответственности, большинство мифов, дошедших до нас, не освобождают провинившегося от наказания и клейма ‘виновен’. многое отводится роли случая. кого-то осудили, кто-то сбежал. в попытке личного оправдания осужденный называется жертвой злополучных обстоятельств. максимилиан ауэ отсранен в своем повествовании. он равняет всех людей, прямо говоря, что каждый, находясь в том же положении, поступил бы подобным образом. кощунственное предположение, обнажающее человеческую суть. правдивое ли? _ вообще, чудовищное в этом романе перемежается заурядно-бытовым. литтелл постоянно подчеркивает: геноцид вершили обычные люди, образованные и ‘обязанные быть гуманными’. чьи-т