Арарат показался не сразу. В первый день его скрывало серое небо, во второй он был доступен, но я всё проспал. Зато на третий хозяин квартиры в новостройке затемно разбудил меня, отвел на крышу. Вручил одеяло, термос с кофе и ключ, чтобы я мог вернуться обратно. Арарат медленно проступал из темноты, кто-то призрачный медленно протягивал мне руку. Свидетель десятков эпох, говоривший с народами Вавилона на тысяче языков. Прибежище Ноева Ковчега и новой надежды. Вспомнил деда. Он был геологом, у него дома хранилась шкатулка с камнями. Один тёмно-серый. Табличка: «Арарат. 1946». Я тогда не знал, что значит Арарат (потом ещё долго думал, что это красивая бутылка из буфета, которую нельзя трогать). — Это то, что стоит даже тогда, когда ты сам уже не можешь себя собрать. Дед ушёл, шкатулка осталась. Камень тоже. И вот теперь я смотрел на гору, отдавшую часть себя дедушке, и моему детству. В лавке на углу старик продавал гранаты, вырезанные из дерева. За ним на картонке старая фотография, женщина с младенцем, на фоне горы. — Это ваша мать? — Это я. Я не понял. Он добавил: — Когда живешь долго, начинаешь видеть себя в других лицах. Вот и с Араратом так же. Снял жильё на окраине, работал удалённо. По утрам бродил по улице, где хлеб пах клубникой, а по вечерам записывал сны. Один снился часто. Я был внутри горы. Тепло. Темно. Кто-то держит меня. И говорит: — Ты ещё жидкость, магма. Жди. Форма уже почти готова. Голос менялся. Становился женским, детским, грубым, высоким и глухим, трелью соловья и громом иерихонских труб. Сама гора шептала изнутри. Я просыпался с таким ощущением, что из меня вынули что-то тяжёлое и оставили тишину. Через несколько лет у меня родилась дочь. Здесь. Я назвал её А., у неё на правом плече пятнышко, неровное и шершавое. Медсестра сказала «Родимое». При свете утра распознал в нём точную форму малой вершины. Не стал никому говорить. В роддоме было тихо, медсёстры спешили, кто-то обсуждал политику. Я вышел в коридор и выглянул в окно. Гора. Чуть сбоку, как всегда. И сказал шёпотом, не знаю почему: — Сделай её по образу своему. Тихой, но сильной. Молчащей, но полной слов. Нежной, но способной сдерживать лаву. Или совсем наоборот, если она захочет. Какое-то время я работал в мастерской, где заливают формы. Брал жидкий металл, ждал немного, лил. Человека тоже заливают. Жизнь это огонь. Лава. Форма это вера, язык, предки. Гора. Любимая женщина. Если не поймать жизнь в форму вовремя, то всё расплескается. Арарат я вижу каждый день. Бывает в своём отражении, реже в слове, которое удалось написать правильно. Теперь ещё и в дочери, когда она вдруг замолкает. Не потому что занята, а потому что слушает. Учу её: — Не спеши. — Даже если внутри вулкан… снаружи ты можешь быть скалой. — Сдерживайся. Не потому что слабая, а потому что знаешь меру. Хотя можешь и наоборот, если захочешь. Иногда она спрашивает: — А гора когда-нибудь рухнет? Отвечаю: — Только если сама захочет. Я старею, но внутри становлюсь теплее. А. добавила мне в кровь свет. Дед передал мне образ формы в виде того обломка великой горы, Армения наполнила её. А я наполнил А., передал дальше. И если Арарат действительно лепит нас по образу своему, то в каждом из нас есть пепел, лава, терпение, звон. Молчание и память. Тысяча языков предков, прибежище Ноева Ковчега и новой надежды. *** Текст: Арефий Кудряшов (подпишись!) Рассказ: "Форма А.", 2025 г Цикл "Камац-камац", часть 35