Умер Николай Коляда. Есть такие люди, с особым светом и огромной силой. Дающие, живущие, чувствующие. В прошлом январе была в Екатеринбурге, была в театре, купила книжки. Николай, как всегда, встречал гостей, расписался мне. До спектакля мы пили кофе с коньяком и ели пирожки. А после - писали в журнале пожелания и отправляли открытки. Так весь 2025 год стал годом открытки. Ушли самые последние. Смеялись. В ноябре снова была в Екатеринбурге, а в театр не зашла... Но уверена, театр будет жить. От всей души этого желаю. Желаю этого нам всем. Будете в Екатеринбурге, сходите в театр Коляды. из рассказа Бери да помни про поглаживания и не только … она сидит с прямой спиной, слёзы бегут, а она смеётся, рукой за поясницу держится, а по лицу видно, что не смешно ей, совсем не смешно. - Да ты чего? - Степан перепугался, вскочил, как увидел, что лицо у Нины побелело. - Да что с тобой?! Да откуда это, чего ты?! - Да оттуда, откуда еще, вот что! - смеялась Нина. Смеяться смеялась, а губы кусала и всё так же сидела ровно, спину не сгибала… Степан вскочил, засуетился - хотя кого там на кухне сделать было можно: встал - сел, сел - встал. Сестру так жалко ему стало - он её погладил по спине. Платье с люрексом погладил, аж искры брызнули, затрещала ткань под ладонью. А Нинка вдруг посмотрела на него испуганно, не понимая, и говорит: - Ты чего сделал? - А что? - Ты зачем это сделал? - А что я сделал? - Дак что? - Ну, погладил тебя. - То есть? - Ну, погладил тебя по спине... - Дак прошло ведь... - Что прошло? - Дак спина прошла... А ну, погладь ещё... Степан ещё погладил Нину по спине. А она ему. - И ещё. Он ещё погладил. Потом встал за нею - Нина сидела на старой облупленной от краски табуретке - и снова погладил. Погладил, погладил, помассировал ей плечи, посмотрел Нине в глаза. - Ну? А она смеётся, прядку волос со лба убирает и говорит: - Ты, собака такая, Стёпушка, что сделал такое со мной? - Да ничего не делал. Погладил просто. Жалко тебя стало. Сестра же ты мне, не чужая ведь, а родная моя сестра... - Стёпа, ну это же чудеса просто, - Нина говорит. - Ну вот только что я - ни рукой, ни ногой. И вот на тебе - как рукой сняло. …. Тут что-то произошло со Степаном. Он много видел за эти годы - и детей, и взрослых - больных, увечных. Они смотрели всегда на него с надеждой и с просьбой о помощи. Но никогда он не видел такого взгляда. Не пустого, не наполненного чем-то, а бездонного. Ни просьбы не было в этом взгляде, ни боли, ни отчаяния - ничего не было. Он никогда не видел такого тихого, спокойного, не больного, а полного спокойствия и безнадежности взгляда. Словно было всё равно этому маленькому человечку - всё равно, что делаете ему и с ним, а только желание, чтобы оставили в покое. Он смотрел и смотрел, словно зацепившись, в глаза этой девочки, а она смотрела в него. Он подумал, что он видел её, или этот её взгляд - это взгляд того, выдуманного или бывшего на деле - того Бога, которого он видел тогда. В той пелене. В тумане в том белом. Те же глаза. Да. Глаза эти пришли к нему в эту избу. … Он видел в окошко - зима была - как она на саночки деревенские, деревянные такие саночки ребёнка положила и потянула за веревку санки, и вскоре исчезла. Он посидел у стола, погладил бумаги свои - ворох, килограм бумаг был на столе, у двери и на полке. Потом вышел босиком на крыльцо избы. Был мороз. Была ночь. Он глянул на звёзды и снова увидел глаза той девочки. Равнодушные и спокойные глаза. Он вдруг ясно всё понял, когда кто-то, кто был рядом, сказал ему негромко: - Бери да помни... - Что помнить, Божечка мой?! - Что взять, Господи?! - Что он взял и что не помнил? Он хотел у кого-то спросить: - А что вы дали мне? И что помнить? - И за что благодарить? Или не благодарить, а что? Почему по-мнить-то, а? Что?! … - Бери да помни, - снова сказал кто-то громко ему и приказал: - Иди. Он спокойно и радостно, что наконец-то это случилось, сошёл с крыльца, лёг в сугроб и уснул. Так быстро уснул навсегда, и так тепло ем