— Зачем ты это говоришь? — Чанбин дышит загнанно, развалившись рядом и поскрёбывая по простыни короткими ногтями. Сынмин молча бьёт его по плечу со звуком прилипающей к ладони мокрой кожи и кивает на салфетки в ответ на возмущённый вскрик. Опять чересчур эмоционирует – Сынмин закатывает глаза, невольно вспоминая флегматичного Чана. Однажды вечные сравнения всех с Чаном погубят его сердце, но пока начинают выедать только остатки разума. Чанбин тянется за салфетками, с кряхтением переворачиваясь на бок и заботливо касаясь испачканного живота Сынмина. Аккуратно, без нажима, будто протирает пыль с драгоценного старинного фарфора, а не сперму со смуглой кожи парня, вместо стонов от которого получает исповедь. Чанбин бережный и очень заботливый, но только в тот момент, когда его об этом просят. Его красивая голова не способна удержать мысли о ближнем, пока работает над собственными – колесницу нужно толкнуть, чтобы она без скрипа и легко поехала. Сынмин невольно сравнивает с Чаном, который имел на колеснице маленький двигатель и читал его мысли вперёд него самого, и прикусывает кончик языка. Едкий укол ненависти к себе растекается по крови губительным токсином и оседает во рту кислым привкусом. Ему стоило бы делать менее больные и несправедливые вещи по отношению к Чанбину и самому себе. Но он, к сожалению, не вампир и не может заразить своей нелюбовью по-щенячьи влюблённому. — Мне кажется, так будет честнее, — Сынмин перехватывает ладонь, чтобы сплести пальцы рук и закончить с уборкой на своей коже самостоятельно. Пальцы у Чанбина мягкие, нежные и безумно горячие. Сынмину нравится, когда они обжигают поясницу настолько, что он прогибается до стона, но ещё сильнее ему нравится за них просто держаться, будто это обязательный ритуал каждого человеческого полового акта, просто Чанбин об этом не знает. — Ага, наверное, — только хмыкает в ответ, позволяя привычной ухмылке, которую так ненавидит Сынмин, растечься по лицу. — Эй, я не шучу, — Сынмин пытается отыскать хоть кусочек серьёзности в помутневших от расслабления зрачках. — Мы уже говорили об этом. — Да, я тоже, — скорее череда усталых выдохов, а не диалог. Сынмин сдаётся, разглядывая отвалившуюся в форме собачки побелку с потолка. Вот она когда-то была, а потом исчезла, оставляя после себя пустое невосполняемое место. Можно перекрасить поверх, конечно, но под солнечными лучами дыра вновь покажет свои потемневшие края. — Мы в отношениях, но только ради секса, — закрепляет Сынмин, скидывая салфетку на пол. — Я слишком хорошо помню Чана, потому не хочу заполнять тобой его опустевшее вакантное место. Странное ощущение, скребущее в горле, мешает взглянуть Чарбину в глаза. Наверное, аллергия на весну. — И разве честнее говорить об этом, чем притворяться, что всё хорошо? — Твоя фраза не имеет смысла. — Тогда подумай об этом ещё. Сынмин фыркает – ещё бы Со Чанбин рассказывал ему, как нужно думать. Но голова вновь начинает гудеть от переизбытка тревожных мыслей и предвкушений. — Я ещё не забыл Чана и не хочу так рано обещать тебе весь мир вместе пройти, — Сынмин наконец поворачивается, натыкаясь на засыпающего парня. — Всё в порядке, пока у тебя есть Феликс. От вида разморенного Чанбина на душе становится на капельку легче. Парень легко зевает, ёрзает головой по подушке и, кажется, ещё чуть-чуть осталось до момента, когда он с головой уйдёт под толщу сна. — У нас, — ворчит парень, практически разъезжаясь губами по подушке, к которой прижал лицо. — Что? — У нас есть Феликс, Сынмин, — сон одерживает победу в неравной схватке, хоть Чанбин и очень старался, заставляя прикрывать веки даже в течение диалога. — Ага, — зеркалит Сынмин и тут же вскакивает, подхватывая мусор и скрываясь за дверью ванной, чтобы оставить Чанбина засыпать вместо бессмысленных диалогов. Потому что Сынмин не вампир. Но прикосновения и слова Чанбина и Феликса странным образом согревают его бескровное тело и вновь и вновь заставляют голову работать в неверном направлении.