​​Скоро Кафка сказывается, да не скоро дело делается Писатель Александр Куприн был арестован у себя дома в ночь на 1 июля 1918 г. за фельетон о великом князе Михаиле Александровиче. Знакомство с новыми властями он позже описал в рассказах "Обыск" и "Допрос" (1930). Героя рассказа доставили в Ревтрибунал, помещавшийся в пышных залах бывшего дворца великого князя Николая Николаевича. Ему разрешили чувствовать себя как дома, осматривать роскошные помещения, спать на коврах и пользоваться рабочим столом в великокняжеской приёмной. Дворец-тюрьма оказывается населён удивительными персонажами. Солдат-охранник, в "серой, не по росту большой шинели" похожий "на мило неуклюжего медведя-овсяника", говорит участливым тоном: – Э, папаша, начальство обижать – это, брат, неладно. Начальство, голубчик, надо всегда уважать. Это ты, братец, напрасно сунулся. Другой охранник из матросов с маузером на боку, сетует на развешанные по дворцу головы убитых зубров: – Что за прекрасное животное! – обратился я к матросу. – Очень, – ответил он небрежно. – К сожалению, вырождаются. Нуждаются в искусственной подкормке и в человеческой помощи. Дурацкая барская затея. Скоро их не будет ни одного… Больше всего герою пришлось общаться с чудаковатым комендантом, матросом Крандиенко. Словоохотливый, сумбурный, шумный и с чёрным юмором он встречает нового арестанта словами: - Ага! Пожаловали в нашу гостыницю, – заговорил он с ярким малорусским акцентом. – Добре, добре. Тут у нас на нарах иногда ночует развеселая компания. Но как только надумаете бунт или побег – расстреляю к чертовой матери! Эта угроза его любимая присказка, которую комендант повторяет с той же лёгкостью, с какой угощает героя папиросами, кормит простым сытным обедом и рассказывает бесконечные истории из своей жизни. И, наконец, герой Куприна знакомится со следователем Ревтрибунала Самойловым: Странный был следователь. Точно из сказок Гофмана. Казалось, что лицо его было грубо вырезано из темного мореного дуба и вставлено в темно-серый костюм. Неподвижные глаза глядели, но в них не было никакого выражения. Несмотря на прямое обвинение в ненависти к "пролетарской народно-рабочей власти", кафкианский опыт заканчивается тут же на допросе: – Можете идти. Все равно все ваши уловки, обходы и разные хитрости вам не помогут. Правосудие все равно доберется до ваших гнусных замыслов.