И снова передо мной рукописи Достоевского. Капли чернил на исписанных обрывках бумаги: это записи, сделанные на каторге. Двадцать лет назад он бывал на знаменитых «пятницах» у Петрашевского, где обсуждали идеи европейских философов - Фурье, Сен-Симона, Фейербаха. Там мечтали о всеобщем счастье и отмене крепостного права. Но Достоевского судили не за эти мечты, а за то, что он не донёс о чтении на собраниях запрещённого письма Белинского к Гоголю. Страна представляет собою ужасное зрелище… страна, где нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей. из письма Белинского к Гоголю 15 июля 1847г. Расстрел заменили на каторгу, в которой Достоевскому было суждено провести несколько долгих мучительных лет, которые сильно изменят его. По пути на каторгу он встречает жён декабристов. Там, в холодном январском Тобольске, в его руки попадает подарок от Натальи Фонвизиной: Евангелие, в переплёт которого были вложены десять рублей. Они ещё долго поддерживали связь в переписке, где Достоевский делился своими мыслями о вере, страданиях и смысле жизни. Этот томик стал для писателя духовной опорой и смыслом борьбы. Евангелие - единственная книга, позволенная в остроге, - вспоминал Фёдор Михайлович. - Она лежала под моей подушкой в каторге. Я читал её и читал другим. По ней выучил читать одного каторжного. Произведения Достоевского всегда очень личные: монолог Мышкина о казни, притча о воскрешении Лазаря, что приводит к раскаянию Раскольникова, - это всё мысли самого Достоевского, его опыт. Убийство студента Ивана Иванова, совершённое членами революционного кружка «Народная расправа» в 1869 году, сразу становится поводом для написания «Бесов». «Нечаевское дело» глубоко потрясло Достоевского, потому что было для него личным. Он чувствовал себя ответственным за то, что принадлежал к петрашевцам, ведь именно их движение и вдохновило Нечаева. Достоевскому захотелось рассказать о духовном возрождении - том, которое он прошёл сам. Я - дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоило и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных. Из письма к Наталье Фонвизиной февраль 1854 г.