Я стою перед трехэтажным домом, наблюдаю, как на третьем этаже загорается и гаснет свет. Как будто бы, думаю я, это моя душа. То загорается, то перегорает. Вкл. Выкл. Хочу из этого наблюдения вывести какую-нибудь глубокую философию и назвать ее своим именем (как ницшеанство или шопенгауэризм), но от моего внутреннего философа давным-давно отошли контакты. К тому же, философия — это всегда непонятно, а я люблю, когда на истину падают прямые лучи, освещая ее. Да и имя у меня какое-то… Не немецкое. Где-то вдалеке проехала карета. Не то с лошадью, не то скорой помощи. Я потерял ощущение времени, и эта потеря почему-то распространяется не на минуты, а на столетия. Свет при этом все загорается и гаснет. Загорается и гаснет. Так все и происходит. И я так происхожу — каждое утро: встаю и куда-нибудь происхожу. И все вокруг так происходят. А потом, когда надо, загораются. А когда не надо… Гаснут. Темный город обволакивает меня, словно плащ. Небо трепещет. Мне кажется, что и луна за крышами начинает мерцать: сейчас выключится, а затем включится. А утром солнце сначала не взойдет, а затем произойдет. Как-то мне сказали, что мои глаза горят. Или блестят? Но и они такие же, как это солнце, эта луна, эта лампа: не могут светиться вечно. А может, и могут. Нужна философия, чтобы это объяснить. Какая-нибудь понятная. Именная. Из окна (того самого) высовывается человек в ночном колпаке. — Совсем скоро я перестану зажигать и гасить свечу, — сообщил он мне доверительно. Надо же, а я и не знал, что за этим окном свеча. Думал: лампа или, скажем, фонарик. Человек в колпаке залез обратно, не уточнив, в каком из двух состояний оставит свечу. Зажженной? Или погасшей навсегда? Я слишком разволновался, а потому решил уйти. По крайней мере, в моем представлении свеча останется зажженной. От этой мысли потеплело. Будто надел варежки.