Есть у нас один закон в деревне - строгий, нерушимый как скала, правильный и нестерпимо древний - пращуры, заветы, все дела. Тот закон довлеет и поныне, и никто не бычит супротив. Он записан даже на латыни, но латынь - не наш императив. Он глубок как сабельная рана, режет правду-матку как пила: что ягнёнок вырастет в барана, а козлёнок вырастет в козла. Так веками шло в деревне нашей, но времён споткнулась карусель. Из ворот столетней бабки Глаши вышел зверь, невиданный досель. Зверь тот был изящен как танцовщик - тонкий стан и гордые рога. Нам родней пропорции попроще, эти ж – непривычны нифига. Как-то стало стрёмно, зябко стало, прозвенел тревожащий звонок: вместо бархатистых причиндалов розовое вымя между ног! Молодое, крепкое, тугое, и о двух пленительных сосцах - словом, беззастенчиво нагое… Вздрогнули дробины в бубенцах! Естество козлов ключом вскипело, а баранов - встало на дыбы, словно под хвостами рвали тело вожжи сыромятные судьбы. Что же ты наделала, Глафира? Из какого ведьминого мха, флогистона, ребиса, эфира был изваян сей сосуд греха? Опоздала старая с ответом. Дачник, скуф по кличке Голубок, из ружья двуствольного дуплетом выстрелил в каракулевый бок. Точно в сердце угодили пули. Кровь струёй из раны потекла. В бешенстве на дачника взглянули все козлы - до крайнего козла, все бараны, в том числе ягнята. Что-то будет, боже сохрани! Самок убивать весьма чревато - даже если грешницы они. Загремели крепкие копыта, выгнулись рога как арбалет. Что там было дальше - шито-крыто, только Голубка пропал и след. Плакала Глафира безутешно. В небе слёзы лили облака. И сочились из сосцов неспешно капельки парного молока. Есть закон в уставах деревенских, нерушим в любые времена: если млечный сок в сосудах женских, значит, мать кормящая она! Аксиому эту подтверждая, вышли из двора - за рядом ряд - табунок… отара… может, стая женственных, как маменька, зверят. И козлы, бараны – вся деревня выучили. Выучи и ты правильный закон, ужасно древний: жизнь пуста без женской красоты!