И от этого поцелуя руки эти начали гореть огнём совести. — Ты ешь, ешь, — приговаривала она, и по её лицу текли тихие слёзы радости. — Я ведь каждый день молилась. Дверь на засов не запирала, всё ждала. Вот Господь и услышал. Павел вскочил. Стул с грохотом отъехал по полу. Он задыхался. Этот свет любви был слишком ярок для его тёмной души, он жёг, он требовал изменения, к которому Павел был ещё не готов. — Мне пора, — прохрипел он, пятясь к выходу, не смея поднять глаз. — Уже? — она всплеснула руками. — Так скоро? — Дела, мать. Прости… Он выскочил в коридор. Его трясло. Взгляд упал на сервант, где за стеклом теплилась лампада перед иконой. Там лежали деньги. Те самые. Она сама разрешила их взять. Павел замер. Он посмотрел на свою руку, которую она только что целовала. И понял, что эта рука отсохнет, если он сейчас коснётся чужого. Он судорожно пошарил в кармане. Выгреб всё, что у него было — смятые купюры, заработанные тяжёлым трудом на стройке, его жалкая заначка на чёрный день. Не считая, он положил этот комок денег на тумбочку в прихожей, рядом с ключами. Как лепту. Как покаяние. — Андрюша! — донёсся слабый, тревожный голос с кухни. — Спи, мать! Я приду! — крикнул он, распахивая дверь в подъезд. Он вылетел на лестничную клетку. Павел бежал вниз, перепрыгивая через ступеньки, глотая ртом воздух, смешанный со слезами, которых он не стыдился. Он бежал не от полиции. Он бежал от своего прошлого. И он знал, что в эту ночь, в этой квартире, вор Павел умер. А родился кто-то другой, кого отогрела и вызвала к жизни слепая, святая материнская любовь. Иногда нам кажется, что любовь должна быть зрячей и рассудительной. Но, может быть, высшая, евангельская любовь — это та, которая «всему верит, всего надеется»? Та, которая в каждом падшем человеке видит образ Божий, пусть даже затемнённый грехом. И силой этого незаслуженного доверия, силой этой святой «ошибки» она способна совершить чудо там, где бессильны любые слова и законы.