Весь первый зал у меня было ощущение, что Эрнст Иосифович получил на фронте сильнейшую психотравму и пытается вылить в творчество ужасы телесных деформаций войны. Рассеченные головы, нагромождения телесных фрагментов, отверстия, вывернутость, острые листы металла. Тяжелое впечатление. В кентаврах и минотаврах второго зала я увидел трансформацию человеческого и железного. Космонавт - первый в поле моего внимания образ мирного сосуществования металла и плоти. Сюрреалистическое напряжение мышц в Пророке звучит уже как музыка, несмотря на все ту же разорванную плоть. Буквальная эта музыка в Орфее. Впечатления уже не такие тяжелые, наоборот, становится любопытно рассматривать переломы форм и переходы от мышц к металлу. Третий зал оставил очень сильное впечатление. Телесное и металлическое переплелись, подружились и стали дополнять друг друга. Все формы сложились в одну большую идею. О чем идея. Трудно сказать словами, но она очень считывается на уровне ощущений. Как после Врубеля остался я в размышлениях и созерцании этого нового чувства, бессловесного понимания глобальной идеи о том как травма трансформировалась в нечто невероятно масштабное и великое.