-- Между прочим, -- задал ему Гурджиев давно мучивший его вопрос, который изобличал одновременно и дилетанта, и человека понятливого. – Вы проповедуете пацифизм, а герои ваши все больше воины вроде отца и уж по крайней мере никак не эти, как вы их называете, непротивленцы. Нет ли здесь противоречия, или, как всякое противоречие, это скрывает некий синтез, о котором я пока не догадываюсь? Толстой некоторое время похмыкал. -- Мне нравятся совершенные пацифисты и совершенные воины, -- сказал он, пропуская в своей манере бороду между узловатыми пальцами. – Пацифистом и воином определенного класса движет совершенство; в этом смысле мне была бы интересна и совершенная... И он употребил соленое мужицкое слово. -- А, -- сказал Гурджиев, хотя ничего не а. Он ничего еще не понял. -- Меня интересует то состояние, -- пояснил Толстой, -- в котором все равно становится, воевать или странствовать. Это состояние возникает внутри, а проявляться может как угодно. В этом состоянии самое естественное на вопрос о занятиях отвечать «раб Божий». -- А, -- сказал Гурджиев, и это было уже а. -- Бэ, -- сказал Толстой. – Сказал а, становись бэ! – И расхохотался дробным стариковским смехом, к которому так приятно было присоединяться.