Человеческая природа, как мне кажется, дается нам в стремлении быть сверх себя. Мы превышаем тело, в некотором смысле являясь аномалией живого. Мы желаем быть больше, чем есть наше материальное вместилище с физическими потребностями, тем самым идя дальше наличной меры. Эта наличная мера по логике природы сосредоточена на удержании и поддержании пульсации жизни. Мы же превосходим само понятие жизни, концептуализируя его в разрезе биографии. Мы ищем основание для ее оправдания. Наконец, мы полагаем себя во времени, в символическом горизонте и в отношении к Неизвестному. Так человеку удается жить еще-не-данным. Существенным оказывается не только настоящее, расстилающееся под ногами. Появляется зовущий голос будущего, еще не пришедшего. Появляется голос прошедшего. Всего, что, быть может, никогда не придет и не случалось в том виде, в каком было задумано. Человек же продолжает всматриваться, вслушиваться, всеми органами чувств тянуться к отсутствующему здесь и сейчас. В нем сходятся линии времени, спутываются черты разных темпоральных категорий. Существование с летописью минувшего раскрывается как модус, форма данности, позволяющая забегать вперед. Оттого возможно, что прошлое как смысловой порядок начинается в будущем. Сей человеческий и человечный жест, посягающий на изменчивость мироздания, содержит отказ от простого тождества с собой. Он же обнаруживает поразительную многогранность отношения человека к себе. Будущее не сводится к отвлеченной мысли, что в нем человек испытывает собственную готовность быть как-то. Мыслить будущее – значит не только располагать перед собой некий образ. Это означает допускать свое присутствие, внутренне перемещаться туда, где тебя еще нет. Проба воображением, роковая игра с предчувствием, преддуманием, никогда не проходит бесследно. Она поражает настоящее, пусть стремится нанести упреждающий удар по будущему, разогнав призрачную поволоку. Настоящее перестает быть достаточным. Воображаемая форма жизни, даже неосуществимая, уже начинает оказывать давление на того, кто ее допустил. Всякое серьезное проектирование будущего несет в себе момент символического самоотрицания. Чтобы обратиться к еще не бывшему, человек должен поколебать то, чем он является теперь. Угроза господствующему порядку есть в любом акте создания нового наперекор задумке приручить творение в качестве дополнения и уточняющего штриха. Новое способно потребовать огромной цены, так и не дав желаемого результата. Вдобавок, оно может вовсе привести к иному. Волнение мысли, взмах кисти могут рассечь трещиной картину мира. Там, где человек стремится превзойти себя, рядом уже присутствует тень безобразного, крушения замысла. В акте творчества неизменно проступает след распада. Ничто – древнейший спутник человеческого существования. Люди изобрели мириады поводов, причин, методов, чтобы ничтожить себя осознанно, вызывая бури на тихой глади незаметных историй. Об этом свидетельствует удивительная зацикленность на оформлении ухода и конца. Воображаемая встреча с Ничто, наконец, тоже созвучна творчеству. Наравне с ним, пытающимся обуздать Ничто, мысль о небытии приручает мечта о бессмертии. Я пишу о бессмертии не в значении предмета метафизического рассуждения. Меня привлекает, что мы воображаем бесконечное продолжение и почти сразу – опциональность конца, право когда-нибудь распорядиться завершением. Если существование может длиться без заранее данного предела, тогда и конец перестает быть ближайшей необходимостью. Он отступает, мерцая как отсроченное суверенное распоряжение пределом. Человека влечет возможность не быть застигнутым смертью всецело.