Литературное эссе о «Записках сумасшедшего» Н. В. Гоголя #3 Пространство в «Записках» сжимается, как петля. Сначала — весь Петербург: Невский проспект, Гороховая улица, департамент, театр. Потом — каморка Поприщина. Потом — его голова, кишащая видениями. И наконец — палата в сумасшедшем доме. Четыре стены. Мир схлопнулся до размера гроба. А потом — финал. Финал, который невозможно читать без комка в горле. «Матушка, спаси твоего бедного сына! Урони слезинку на его больную головушку! Посмотри, как мучат они его! Прижми ко груди своей бедного сиротку! Ему нет места на свете! Его гонят!» Это уже не король говорит. Это даже не титулярный советник. Это ребёнок. Сорокадвухлетний младенец, который зовёт мать. Безумие прошло полный круг и вернулось к началу — к младенчеству, к тому состоянию, когда мы ещё не знали, что мир жесток, что люди злы, что любовь невозможна, что место на свете нужно выгрызать зубами. «Его гонят!» — и в этом слове вся правда о Поприщине, о маленьком человеке, о каждом, кто не вписался в систему координат, заданную Табелью о рангах. Его гонят из департамента (молчаливо, взглядами). Его гонят из мира Софи (он там лишний, чужой). Его гонят из собственного рассудка (безумие — это тоже изгнание). И наконец, гонят из самой жизни — холодной водой, смирительной рубахой, издевательствами «их». Гоголь заканчивает текст вопросом: «А знаете ли, что у алжирского дея под самым носом шишка?» Абсурдная фраза. Бессмысленная. Но в этой бессмыслице — последний бастион Поприщина. Если мир абсурден, то абсурд — единственная адекватная реакция на него. Если реальность безумна, то безумие — единственная форма здравомыслия. Точка не поставлена. Многоточие. Текст обрывается, как обрывается крик. Что с ним дальше? Умер ли он? Выздоровел ли? Остался ли королём в своей голове? Мы не знаем. И это страшнее любого определённого финала. Потому что неизвестность — это продолжение пытки. Но кто же он на самом деле — Аксентий Иванович Поприщин? Титулярный советник? Испанский король? Безумец? Или — что самое жуткое — он все мы? Гоголь создал не просто социальный тип. Он создал антропологическую константу. Поприщин — это человек, которому отказано в признании. Человек, которого не видят. Не слышат. Не замечают. И который в ответ на это небытие выбирает радикальный путь: если меня нет в их мире — я создам свой мир. Где я есть. Где я — король. Это не слабость. Это бунт. Безумный, трагический, обречённый — но бунт. Поприщин не смиряется. Он не становится Акакием Акакиевичем, который после смерти превращается в привидение, срывающее шинели. Он выбирает другое: он срывает с мира маску нормальности и кричит: «Вот вы все безумны, а не я!» И ведь он прав. Мир, где человеческая ценность определяется номером в Табели о рангах, — безумен. Мир, где Софи считает Теплова достойным женихом только потому, что он камер-юнкер, — безумен. Мир, где собаки живут лучше титулярных советников, — безумен. Поприщин не сходит с ума. Он прозревает. И это прозрение убивает его. Гоголь расставил в повести систему зеркал. Собаки зеркалят людей. Поприщин зеркалит общество. Безумие зеркалит норму. И в каждом зеркале отражение страшнее оригинала. Потому что зеркало показывает правду. А правда невыносима. Теперь послушайте, как это написано. Гоголь был гением языка. Но в «Записках» он превзошёл самого себя. Потому что здесь язык — не инструмент изображения. Здесь язык — сам предмет. Язык Поприщина распадается вместе с его сознанием. Вначале — канцеляризмы, длинные периоды, попытки «правильной» речи: «Сего октября 3 дня случилось необыкновенное приключение. Я встал поутру довольно поздно, и когда Мавра принесла мне вычищенные сапоги, спросил, который час». Чиновник пишет рапорт о собственной жизни. Каждое слово на месте. Синтаксис железный. Это ещё человек. ➡️ Продолжение следует