Литературное эссе о «Записках сумасшедшего» Н. В. Гоголя #1 Гоголь написал эту повесть в 1834 году, когда ему было двадцать пять. Петербург давил на него своими гранитными тротуарами, чугунными решётками, мраморными колоннами — всей этой имперской помпезностью, под которой копошились, как черви в гнилом яблоке, тысячи поприщиных. Город был прекрасен и чудовищен одновременно. Он обещал величие и дарил ничтожество. Он манил — и уничтожал. И вот из этого холодного каменного ада вырывается крик. Тринадцать записей. Тринадцать — несчастливое число. Число предательства и катастрофы. От «октября 3 дня» до «Чи́сла не помню. Месяца тоже не было. Чёрт знает, что было». Это не просто дневник. Это партитура распада. Симфония уничтожения. Опера безумия в тринадцати актах. «Сего октября 3 дня случилось необыкновенное приключение». Так начинается всё. Деловито, по-канцелярски, с этим казённым «сего» — словно Поприщин докладывает начальству о происшествии. Но какое «необыкновенное приключение» может случиться с человеком, который сам себя определяет как «ноль, более ничего»? Что может произойти с математической пустотой, с социальным вакуумом, с титулярным советником девятого класса? А произошло вот что: он услышал, как разговаривают собаки. Две болонки — Меджи и Фидель — беседуют на Гороховой улице. И Поприщин слышит их. Это первая трещина в скорлупе реальности. Первая щель, через которую просачивается безумие. Или — назовём вещи своими именами — правда. Потому что самое страшное в «Записках» — это не то, что герой сходит с ума. Страшно то, что он прав. Собаки действительно умнее и благороднее людей в этом мире. Их переписка — это зеркало, которое Гоголь подносит к физиономии высшего света, и в этом зеркале отражается такая мерзость, что хочется отвернуться. «Фью, фью, фью! какая она дума, дума!» — пишет Меджи о своей хозяйке Софи. И это не бред. Это диагноз. Поприщин — сорок два года, холост, беден, ничтожен — существует в той зоне социального небытия, где человек перестаёт быть человеком. Он очиняет перья для директора. Вдумайтесь: очиняет перья. Его работа — готовить инструменты для чужого письма. Он даже не переписывает бумаги — он прислуга при письменных принадлежностях. Это уже не унижение. Это аннигиляция. И вот этот ноль, эта пустота, эта человекоподобная тень — влюбляется. В Софи. В дочь директора. В девочку из другой галактики, из другой вселенной, из другого биологического вида. Между ними пропасть не социальная — онтологическая. Она — дочь генерала, «роза», «ангел». Он — чиновник, которому служанка Мавра говорит на «ты», как дворовой собаке. «Что ж бы такое я был, если бы я был генеральский адъютант?» — мечтает Поприщин. И в этом детском, наивном, трогательном «что ж бы такое я был» — вся его трагедия. Потому что он не есть. Он только был бы, если бы. Условное наклонение — его единственная родина. А потом он читает письма. Собачьи письма. Меджи пишет Фидели, Фидель отвечает Меджи — и в этой переписке раскрывается подноготная мира, который Поприщин видит снизу, с высоты своего девятого класса. Здесь Гоголь совершает гениальный трюк. Он даёт слово собакам. Не людям — собакам. И собаки говорят правду. Они видят насквозь своих хозяев. «Папа́ очень занятой человек. Он встаёт обыкновенно в семь часов. Потом подаётся вода в каком-то стеклянном пузырьке, и он трёт ею руки. Потом входит швейцар и подаёт ему башмаки». Это не описание — это препарирование. Жизнь генерала оказывается такой же пустой и механической, как жизнь Поприщина. Только декорации роскошнее. А Софи, прекрасная Софи, ангел во плоти? «Дума, дума!» — вердикт беспощаден. Камер-юнкер Тепло́в, счастливый соперник? «Фетюк». Весь петербургский высший свет — это маскарад животных, притворяющихся людьми. А настоящими людьми оказываются животные. ➡️ Продолжение следует