А потом ты слушаешь тишину… «Зона интересов» — зло, которое умеет быть уютным. Рудольф Хёсс поливает розы, его жена Хедвиг примеряет шубу из чьего-то чужого гардероба, дети плещутся в бассейне. За стеной — Освенцим. Буквально за стеной. Дым, крики, смерть — нескончаемый процесс. А здесь — детский смех и клумбы. Глейзер снимает жизнь палачей так, будто это скучный документальный фильм о садоводстве. Никакой драматургии, никаких нравственных мук — только быт. Невыносимая нормальность. Ты ждёшь хоть какой-то трещины в этом благополучии, но ее нет, есть только разговоры о переезде, о карьере и новых шторах. Обжигают лишь вставки — черный и красный экран и музей Освенцима. Камера снимает пустые коридоры музея, натёртые полы, витрины, пылесосы. Тебя буквально выдёргивают тебя из 1943-го и швыряет в настоящее: смотри, вот оно. Стоит. Сохранилось. Ты можешь купить билет и прийти. Мы превратили смерть в музей, в туристический маршрут, в образовательную программу. Приручили, как Хёссы приручили соседство с лагерем. Может, и мы уже не слышим этих криков за стеной? Тогда впервые мы осознали, что в нашем языке не хватает слов, чтобы выразить это оскорбление, уничтожение человека. Примо Леви Леви пытался найти слова для ада, Глейзер показывает рай по соседству с адом. И это, пожалуй, ещё страшнее. «Мы были готовы выполнить любой приказ», — скажут потом в Нюрнберге. Потом, когда будут пытаться осмыслить немыслимое. «Зона интересов» о способности человека обживать любое зло и превращать его в рутину. Про то, как легко не замечать, не слышать, не думать, когда у тебя хороший дом и цветут розы. А вот там флоксы, а вот тут картошка… Фильм не катарсичен. Он не даёт облегчения. Он просто оставляет тебя наедине с этой страшной нормальностью. И с вопросом: а я все же слышу крики или мне уже и так тихо? #смотретьче