Встала я утром рано и целый час готовила завтрак — кашу, сырники. Разложила всё красиво: вазочки с вареньем и мёдом, орехи. Час провозилась на кухне, старалась. Встает моя Никуша. Садится за стол и говорит: «Я это есть не буду. Давай омлет». И тут во мне мгновенно включается та самая нарциссическая часть матери и начинает творить несколько сценариев. Первый — стыдить. Можно было бы надавить на чувство вины: «Мать встала ни свет ни заря, готовила тебе завтрак, а ты…» Второй — продавать. Начать уговаривать и манипулировать: «А знаешь, кто по утрам ест сырники? Супергерои! Помнишь, мы кино смотрели на выходных?! Там же кальций». Третий — обидеться. Сказать что-нибудь вроде: «Не хочешь — не ешь. Тоже мне принцесса», и демонстративно уйти, оставив её наедине с чувством вины. Я тихо смотрю ей в глаза и спрашиваю: — Ты действительно хочешь омлет? С чем ты его хочешь?! И, увидев честное да, я снова иду готовить. Потому что я различаю: есть моя усталость, мои ожидания — и есть её реальное желание. И они не обязаны совпадать. Потому что я не хочу, чтобы мой ребёнок учился подстраиваться под чужие усилия ценой отказа от себя. Я хочу, чтобы она умела слышать себя и честно это называть. Потому что мне важнее, чтобы она росла с ощущением «со мной считаются», чем с навыком угадывать, какой ответ сейчас правильный для взрослого. Так как воспитание для меня — это не дрессировка благодарности. Это взращивание внутренней опоры ребенка.