напомнить себе о способах фиксации ценностно и эстетически ключевого, вспомнить о сложности чистого восприятия, переизобрести напоминание о чуткой значимости всматривающегося сомнения — с этими потребностями погружаюсь в не терпящее спешки чтение, а ещё перечитывание, не тягомотины, не зябкости, не влажности, а никуда не стремящихся, но этим целью направленные в комфортно обнаженную суть, мысли Марселя Пруста. в эссе «Спасённые церкви. Колокольни Кана. Собор в Лизьё» Пруст пишет: Часто потом, проезжая на закате по Канской долине, я видел их — иногда издали, словно два цветка, нарисованных на небе, над низкой линией полей, а иногда с более близкого расстояния, в компании колокольни Святого Петра, и тогда они были похожи на трёх девушек из легенды, застигнутых сумерками в безлюдном месте. чудесное чистое и трезвое, такое наглядное, объяснение абстракции. ведь не похожи каменные глыбы церквей на цветы и девушек. разве что на кубистических дам Пикассо. но именно что похожи, похожи силой, мыслью, сутью искусства. когда в наши дни Андрей Люблинский раскладывает виды городов на геометрию, то виды этого условного города вторят Прусту: реки, соборы, дома и мосты — кусочки умозрительного конструктора, обретающие ассоциативный ряд от романтических символов до образов хтони и тоски художественным восприятием, которое хорошо и велико тем обстоятельством, что не оглядывается на такую условность, как «реальность». или вот эссе «Рембрандт» начинается таким точным определением, правильная наивность которого с большой осторожностью и настоящим страхом придёт в голову современному интеллектуалу, что терзается капитализмами, постколониализмами и фемпоэзией, а Прусту такие наивности приходят, и он не боится нам сказать: Музеи — это здания, где живут мысли. так просто. а теперь постарайтесь с этой простотой, которой на каждого хватит, отправиться в музейный зал, смотреть на мысли, а не отсыхающую краску. Рембрандта Пруст постигает через освещение уникальности, он пишет о печально-вдумчивом и закатном золотом свете картин голландского мастера: И освещение на его полотнах — это, в каком-то смысле, освещение его духовного мира, в котором окружающее предстаёт перед нами в тот миг, когда мы неповторимы в своих мыслях. Он [Рембрандт] осознал, что это только его освещение. Он испытывает радость — знак того, что и мы притронемся к чему-то возвышенному, что будет нами затем воссоздано. этими словами сразу вспоминаю мою любимую формулу Пруста из «В сторону Сванна»: Искать? Не только: творить. безусловно, нет долженствования у искусства. художник пишет по той же причине, по которой Иов проживает несчастия, а потом получает новую почву радости. так устроено. но всматриваясь вместе с Прустом в мягкую таинственную полутьму музейного скрипа всё-таки позволяешь себе подумать: есть в восприятии искусства смысл тогда, когда происходит восприятие мыслей, когда читатель или зритель оказывается вместе с автором на острие небанального, некомфортного, непонятного ощущения. ощущения, самоценность которого не в результате, а в том единственном опыте, который почему-то не забывается. /Андрей Люблинский, Петербург из серии «Простые пейзажи», 2016-2024 /Рембрандт Харменс ван Рейн, Голова старика, 1628 /Элен Франкенталер, Реквием, 1992 /Исаак Левитан, Тишина, 1898 #теория #читать #записки #пруст