Несмотря на громкие возгласы об «арабизации», для наших предков арабский язык обладал сакральным, правовым и символическим значением. Современные националистические интерпретации, пугающие мнимой «арабизацией», на деле демонстрируют не защиту традиции, а радикальный разрыв с ней. Историческая реальность была прямо противоположной: арабский язык не воспринимался как навязанный извне, а являлся органичной частью культурного, социального и правового устройства. Об этом, в частности, свидетельствуют наблюдения дореволюционных исследователей. Юхотников, говоря о положении у черкесов, отмечал, что массовой народной письменности не существовало, однако письменная традиция сохранялась среди образованных слоёв и духовенства, использовавших именно арабский язык. «У черкесов собственно нет письменности для массы, для народа; но есть письменность для некоторых образовывающихся молодых… Духовные лица пишут по-арабски и решительно не верят в возможность черкеской письменности…» — Юхотников Эта цитата разрушает один из устойчивых мифов о том, что арабский язык был лишь отвлечённым религиозным атрибутом, оторванным от реальной жизни общества. Напротив, он выполнял конкретные функции и был тесно связан с образованием, социальным статусом и доступом к знанию. В дагестанских обществах арабский язык выходил далеко за рамки утилитарности. Он воспринимался как священный сам по себе, до такой степени, что использование неарабского письма нередко считалось недопустимым. В этом контексте современные рассуждения о «чистоте языка» выглядят особенно парадоксально. Таким образом, то, что сегодня объявляется угрозой идентичности, ещё сравнительно недавно являлось её фундаментом. Особенно наглядно социальная роль арабского языка проявляется в сфере права и общественных отношений. Письменность в горах имела прежде всего практическое значение. «Уже много веков тому-назад горцы сознали необходимость письменности для скрепления разнаго рода гражданских договоров. Но письменность в горах одна лишь арабская…» — Доного, «Арабский язык в истории Дагестана» Аналогичную картину описывает и Услар, подчёркивая, что знатоки арабского языка выступали в роли нотариусов и посредников, без которых общественная жизнь попросту не могла функционировать. «Письменность в горах одна лишь арабская, нотариусами одни лишь знатоки арабскаго языка. Без таковых ученых горцы обойтись не могут» — Услар, «О распространении грамотности между горцев» Таким образом, арабский язык выступал маркером легитимности. Не менее важную роль арабский язык сохранял и в политической сфере. Даже в условиях военного времени он продолжал выполнять символическую функцию, связанную с авторитетом и сакральностью власти. «Он [Мухаммад-Амин] обращался к народу [черкесам] на арабском языке, вероятно для того, чтобы произвести более внушительное впечатление…» — Штюкер, Авантюрист на Кавказе, 1858–1859 гг. Обращение к народу на арабском языке было не попыткой дистанцироваться от масс, а сознательным использованием языка, который ассоциировался с законностью, религиозной значимостью и доверием. Резкий разрыв с этой традицией произошёл уже в XX веке, в период латинизации. Насильственное внедрение нового алфавита сопровождалось не только административным давлением, но и заметным сопротивлением со стороны населения. «Ликвидация на латинской основе идет недопустимо медленно», – писала «Адыгейская жизнь» о результатах проверки грамотности населения Особой комиссией при обкоме ВКП(б)25. Психологически часть населения не была готова принять новый алфавит. Известно, например, что в ауле Пчегатлукай крестьянин проник в Штаб всеобуча и уничтожил 25 новых букварей» — Нефляшева Наима, «Арабисты против латинистов» Описываемый протест - не проявление «отсталости» или иррационального страха перед новшествами, а форма культурного непринятия. Люди защищали привычный им сакральный и социальный порядок. Исторический опыт показывает, что страхи об «арабизации» отражают не заботу о традиции, а её незнание/искажение сложной и мн